Звезда пронизывает светом покров зимы, но янтарная ночь принадлежит Дыму.
Предсказательница знает где скрываются тайны, кроме тех, что хранит Прозвище. 
Устойчивость будет несокрушимо стоять, никто другой не выдержит удара Разрушителя. 
Слова Куплета оставляют след, а каждое сердце принадлежит Искре. 
Восемь - есть, с Восьми все началось, Восемь над душами людей.

- детский стишок Ардана.    

- Милорд, мы получили известие - помолвка Сафида состоится в течение часа.

Майкл почувствовал прилив адреналина от слов своего слуги. Он аккуратно положил книгу на приставной столик и поднялся со своего места, чтобы посмотреть на Рикарда. Пожилой слуга стоял в дверях, на его лице читалась озабоченность - настолько, что Майклу не пришлось задавать первый вопрос, который пришел ему в голову.

- Отец уже знает, - сказал он и улыбнулся нерешительному кивку Рикарда в ответ, - Конечно, знает. Когда он хочет отправиться в Институт?

- Он уже вызвал кучера, - сказал Рикард, облизнув губы, - Он спросил...

- Ты слишком добр ко мне, Рикард, - сказал Майкл, одарив его тонкой улыбкой, прежде чем повернуться к своему гардеробу, - Ты же знаешь, он не спрашивает. Подойди, помоги мне выбрать рубашку - а эти брюки, они достаточно темные?

Ноги старика зашаркали по половицам, когда он подошел ближе. 

- Цвет подойдет, милорд, но ткань - боюсь, их будет трудно чистить, - тихо сказал он, - Если милорд предпочитает их, я уверен, Элен сможет что-нибудь придумать.

Майкл покачал головой и опустился на колени, чтобы расшнуровать сапоги. Быстрыми, уверенными движениями, хотя руки его не тряслись только благодаря силе воли. 

- Глупости, она и так будет волноваться из-за рубашки, - сказал он, - Выбери что-нибудь по своему вкусу, я же не на бал собираюсь. Формально, но не вычурно - что-то, что не вызовет замечаний.

Рикард бросил на него косой взгляд, а затем принялся рыться в аккуратно разложенной одежде. 

- В этом всегда и есть цель, милорд, - пробормотал он, - Хотя моя меткость оставляет желать лучшего, - он сделал паузу, затем извлек подходящий комплект одежды: тусклые кофейно-коричневые брюки для верховой езды и строгую рубашку с воротником, - Думаю, это будет уместно.

- Ты прав, я всегда ненавидел эту рубашку, - улыбнулся Майкл, снимая с себя одежду. Зеркало показало ему фрагменты отражения, заслоненные тканью, - долговязый торс, бледная кожа, на которой в кои-то веки почти не было синяков - действительно, прошло немало времени с момента последней крупной стычки с Сафидом. Он покачал головой, выхватывая из рук Рикарда слишком строгую рубашку и просовывая руки в рукава, -  Может быть, Элен не сможет его спасти?

Призрак улыбки мелькнул на губах Рикарда. 

- Трагедия, - пробормотал он. -Поторопитесь, ваш отец настаивал, чтобы вы подготовились немедленно.

- Да, да, - пробормотал Майкл, его пальцы плясали по пуговицам, - Еще что-нибудь было в сообщении?

Рикард сделал паузу, обернувшись от шкафа с перекинутым через руку тяжелым пальто. 

- Ничего конкретного, - сказал он, - Только то, что это была не простая стычка - Разрушитель будет в авангарде.

Пуговица выскользнула из его пальцев, и он обернулся, подняв бровь на Рикарда. 

- А это значит, что Сафид выставит Дыма, а может, и Устойчивость - если они не собираются хоронить своих людей по частям. Майкл вздохнул, возвращая свое внимание к нескольким оставшимся пуговицам, - Неудивительно, что отец торопится.

- Не каждый день Восьмерка рискует собой на поле боя, - сказал Рикард, не повышая голоса, - Если кто-то падет...

Дверь в комнату с грохотом распахнулась, явив высокого, худощавого мужчину. Повернувшись лицом к двери, Майкл ощутил холодное присутствие невидимого клинка, зависшего где-то у его горла. Темный консервативный костюм свободно облегал тело, выкованное из жестких граней и углов, но ничего не было острее его грозного взгляда.

- Отец, - почтительно произнес Майкл, склонив голову. Еще одно усилие воли заглушило инстинкты, вопившие о том, что нельзя опускать обнаженное горло, но лезвие не впилось в его кожу, когда он снова выпрямился, - Я практически готов.

Его отец издал недовольный звук. 

- Тебе следует послушать Рикарда, - сказал он, - Если кто-то падет, найдется преемник. Я не смею надеяться, что это будешь ты, но ты, по крайней мере, должен быть готов сделать попытку. 

Не " практически готов", а готов". Его глаза почти лениво блуждали по комнате и задержались на Майкле. 

- Две минуты, - сказал он, - Люди готовы убить за такую возможность - убьют в течение часа. Все, что тебе нужно сделать, - это надеть рубашку. Не упусти свою удачу.

Не дожидаясь ответа, он ушел, оставив Майкла дрожать от напора отцовской души, просачивающегося из комнаты. Она всегда была холодной, острая, душа-меч, предназначенная для того, чтобы рубить, кромсать - Разрушитель, хотя она и не была достаточно сильной, чтобы заслужить одноименный титул. Он повернулся, чтобы взглянуть на Рикарда, потерявшего часть красок с лица.

Майкл нахмурился. 

- Рикард, - сказал он, - ты в порядке? Ты не ранен?

- Нет, нет, - пробормотал пожилой мужчина, выходя из задумчивости и протягивая Майклу куртку, - Прошла уже целая вечность с тех пор, как такое произошло в последний раз, и за последние годы его концентрация стала намного лучше.

- Как будто я не знаю, - фыркнул Майкл, - Давай, давай побыстрее. Две минуты, а потом проверим, заслужил ли я сегодня собственную душу.

Поездка до Института протекала медленно, в тишине, которую изредка нарушали хмурые взгляды и бормотание, когда отец замечал в окно что-то, что вызывало его неодобрение: длинные вереницы грязных рабочих или торговцев, толкающихся за место на обочине, аляповатые плакаты, восхваляющие героизм солдат на фронте, все чаще проносящиеся по дороге безлошадные повозки.

Последние удостоили Майкла толикой отцовского внимания, и он старался сохранять нейтральное выражение лица. Внимательный к тенденциям среди своих сверстников, его отец купил бы одну из таких повозок еще несколько месяцев назад, если бы не постоянные, бессмысленные платежи в Институт на имя Майкла. Как и подобает отцу, он никогда не говорил об этом прямо - но, тем не менее, дал Майклу достаточно возможностей понять.

Внимание отца вернулось на обочину дороги, к холодной и грязной городской толпе и ее обыденным заботам. Его глаза сузились, и в конце концов он снова обратился к Майклу.

- Знаешь ли ты, что отличает тебя от них? - мягко спросил он.

Майкл с опаской повернулся и выпрямился, не понимая, к чему клонит отец. 

- Нет, сэр, - ответил он. У него не было ответа, но лучше выглядеть невеждой, чем робким.

- Потенциал, - хмыкнул отец, - И больше ничего. Если бы кто-то из них обрел душу, он мог бы заработать много денег или, возможно, отличиться на службе в армии. Это неизмеримо улучшило бы их жизнь, но их труд приносит еще больше пользы другим, - он откинулся на спинку кресла, - У меня есть деньги, и мое имя - достаточное отличие. Моя душа дает мне достаточно силы, чтобы убить человека, но потенциал моего положения позволяет мне вместо этого получать прибыль от его работы. Та самая душа, вознесенная на большую высоту.

- Но потенциал сам по себе ничего не дает, - сказал он, - Тебе нужна сила, которая к нему прилагается, - он сильно ткнул Майкла пальцем в грудину, - Без этого ты - пустое место.

Его палец ткнулся в грудь Майкла, чтобы подчеркнуть это, а затем он отстранился и снова посмотрел в окно. Через несколько секунд Майкл рискнул провести рукой по груди и обнаружил, что его рубашка разорвана, а нитки потрепаны там, где на них давила сила его отца. Он вздрогнул, старательно избегая какой-либо внешней реакции, и отвернулся к окну.

Казалось, прошли годы, пока они добрались. Душа его отца становилась все более беспокойной по мере того, как тянулось время, и капля любопытства пробилась сквозь напряженную атмосферу и поселилась в сознании Майкла. Было ли это просто нетерпение его отца или же души действительно могли чувствовать, как их непривязанные собратья ищут новые тела?

Несмотря на интерес к этому вопросу, в данный момент он не хотел его задавать. Он чувствовал, как напряжение, словно пульс, билось в воздухе, пока колеса кареты перекатывались с грубых камней улицы на безупречно вымощенную дорогу Института. Несмотря на нарастающее чувство ужаса в животе, он не мог не разглядывать территорию - аккуратную, точную, красивую, словно живым изгородям и траве было приказано имитировать лед и камень, а не расти по своему усмотрению.

Природа покорялась их воле. Как и положено в таких случаях, послания были в высшей степени бестактными. Кучер спрыгнул вниз, взялся за дверцу и отскочил назад, когда его отец нетерпеливо распахнул ее и спрыгнул на тротуар. Майкл бросился следом, почти бегом, чтобы не отставать от отца. Через несколько мгновений они уже были внутри, и навстречу им выскочил невзрачный прислужник.

- Лорд Баумгарт, - произнес мужчина с глубоким поклоном. Его голос был каким-то серым и безвкусным - совершенно безликое приветствие, - Большая честь для меня, сэр. Будьте спокойны, битва еще не началась всерьез.

Отец нехотя замедлил шаг, но плечи его не расслабились. 

- Я хочу, чтобы он был готов, когда все начнется, - сказал он.

- Конечно, сэр, - сказал прислужник, бросив на Майкла короткий взгляд, какой портной бросает на брюки, - Мы подготовили комнату для джентльмена. Могу ли я поинтересоваться, на чем нам сосредоточиться?

- Форма, - хмыкнул отец, а затем нерешительно вздохнул, - Порядок.

-Отличный выбор, - ответил прислужник, пропуская их вперед и направляя в боковую дверь. Майкл рискнул взглянуть на отца, который упорно смотрел вперед. По понятным причинам ось Формы была распространенным выбором, широко представленным в армии.

Однако направление Порядка не было выбором его отца, что бы там ни говорил хитрый слуга. Его собственное направление Энтропии было выбором для действий, храбрости и смелости. Не те качества, которые Карл Баумгарт ассоциировал со своим сыном, и уж тем более не те, которые Майкл ассоциировал с собой.

Но пожелания отца не имели значения, поскольку он был едва ли не самой могущественной душой своего типа в Ардальте. Разрушитель был вершиной, и подставить Майкла под удар души такого уровня, пока Разрушитель рискует своей собственной в бою, было бы политическим заявлением, которое не осталось бы незамеченным - или безнаказанным.

Майкл вздохнул. Он не думал, что выйдет из этого здания в качестве одного из Восьми или с какой-нибудь душой. Тот факт, что это был его десятый визит в институт, сам по себе был почти мелким скандалом, хотя люди и не говорили ему об этом в лицо. Они шептались, что он разорит своего отца, что он не подходит для души, что дом Баумгартов закончится вместе с Карлом.

Прислужник вывел его из меланхолии прикосновением к руке. Майкл поднял глаза и увидел, что они пришли в комнату - привычная картина, которую он начинал ненавидеть.

Если в Институте и были какие-то различия между комнатами, то он их никогда не замечал. Комната была почти пустой, выкрашенной в белый цвет от пола до потолка. В светильнике над головой висела единственная лампочка - одна из новых моделей с тонкой, как волос, нитью накаливания. Пол был гладким бетонным, без единого пятнышка, с двумя небольшими стоками по обе стороны от центра. У задней стены висел еще один, гораздо более важный светильник; как всегда, он был не зажжен и прикрыт янтарным тонированным стеклом.

Майкл знал, что центральную часть комнаты можно изменять, чтобы удовлетворить самые разные запросы. Он уже видел несколько конфигураций - увесистый короб для Формы и Энтропии, мангал и угли для Света и Порядка. В центре комнаты стоял простой металлический столб с приваренными к нему кандалами.

Майкл подошел и начал расстегивать рубашку, стараясь не позволить нервам овладеть собой. С трудом расстегнув пуговицы, он передал рубашку служителю, а затем прижал запястья к скобам, обтянутым кожей.

Прислужник издал слабый возглас одобрения, опустив верхнюю планку, и зафиксировал запястья Майкла с шорохом смазанной стали. 

- У вас будет искушение сосредоточиться на боли, - тихо сказал мужчина, звуча почти со скукой, - Не обращайте внимания на боль. Сосредоточьтесь на своей коже и мышцах, представьте их форму.

Майкл позволил голосу прислужника проникнуть в глубины его сознания. Он знал эти слова. Он слышал эту речь и раньше, уже второй раз пытаясь искусить душу такого уровня. За монотонным голосом он расслышал слабый вой машин на заднем плане, низкий гул, который проникал сквозь стены комнаты и заставил его заскрипеть зубами.

Никто не знал, что именно делают в Институте за этими стенами, чтобы привлечь души к своим покровителям. Конечно, ходили разные слухи, теории - от продвинутых механизмов до тайного заклинателя, способного вызывать их одной лишь волей. Майкл сомневался, что это что-то особо впечатляющее, с учетом того, как все складывалось в его ситуации.

- ...сохраняйте концентрацию и взывайте к душе, открываясь ей на встречу. Вы поняли? - прислужник подождал, пока Майкл слегка кивнет, а затем встал позади него.

Раздался скрип сухой кожи, затем наступила пауза. Майкл старался сохранить ровное дыхание и сосредоточиться на том, чтобы замедлить стук своего сердца. Напряжение, сжигавшее его нутро, казалось непреодолимым. Что может быть хуже? Снова потерпеть неудачу и посетить эту комнату еще раз? Или снова потерпеть неудачу и никогда не вернуться? Он представил себе, как на него смотрит отец, сын, разрушивший его дом.

Майкл опустил голову и прогнал этот образ из головы. Мысли имели значение. Сколько ни строили догадок об особенностях поглощения, все сходились на том, что душа не выберет слабый сосуд. Он сосредоточился на этом, потянулся к старым воспоминаниям об отце во время их первого визита в Институт - все еще суровый, ворчливый, но, несомненно, нервный. Неуверенный. Возможно, даже немного взволнованный. Возможно, он любил сына, который еще не подводил его.

Из динамиков в задней части комнаты послышались помехи, затем мужской голос прочистил горло, прежде чем произнести одно слово: 

- Начинайте.

Кожаная плеть с шипением рассекла воздух над его спиной. Майкл непроизвольно втянул воздух, стараясь не закричать от боли. Провал есть провал, но слабость непростительна. Слабость приведет к тому, что у него никогда не будет другого шанса.

Плеть снова ударила, прочертив по его коже горячую полосу. Боль была сильной, яркой, грозящей поглотить все его сознание, но ведь тот человек предупреждал об этом, не так ли? Майкл вздохнул и сосредоточился на своей коже, мышцах, костях. Он попытался представить, как они превращаются в камень, сталь, алмаз.

Еще удар, и его губы сжались в напряженную гримасу. Души были разными, но те, кто склонялся к Форме и Порядку, почти всегда получали сверхъестественную силу, выносливость и стойкость. Кнут едва ли пощекочет большинство из них, и говорили, что Устойчивость невосприимчива к обычным травмам.

Он вздрогнул, когда следующий удар прошелся по его позвонкам. Кровь потекла по спине, и дыхание со свистом вырвалось из сквозь зубы, прежде чем он втянул воздух. Боль мешала ему сосредоточиться, и на несколько ударов сердца его зрение поплыло в тусклом монохроме. Он потряс головой, пытаясь восстановить зрение.

Щелчок. В периферийном зрении он увидел красные капли. Спина почти онемела, и он поднял глаза к янтарному светильнику на дальней стене - но нет, он был темным. За девять предыдущих посещений он ни разу не видел, чтобы он горел.

Щелчок. Мышцы на спине свело спазмом, боль была почти такой же, как от самого удара. Он извивался и корчился, пот капал ему на глаза, и он старался не издать ни звука. Сосредоточься, сосредоточься, кожа и мышцы...

Щелчок. Еще больше красного на полу. Это был единственный цвет, который он мог видеть, все остальное было так бледно. Его зрение снова начало расплываться с краев...

Дверь распахнулась прежде, чем он успел получить следующий удар, и снаружи раздались панические крики. Майкл удивленно выпрямился, шипя от боли, которую причинило движение его израненной спине.

- И это все? - прорычал его отец, низко и опасно, - Это то, что я купил за свои деньги? Посмотри на него, он не боится. Он не в отчаянии. Никто не сможет так получить душу.

- Милорд Баумгарт, прошу вас, - сказал прислужник, и в его голосе послышались нотки нервозности, - Наши методы тщательно отработаны годами исследований. Лучшие ученые мира...

Еще один недовольный возглас прервал его. 

- У тебя есть душа? - спросил его отец, - Ну?

- ...нет, милорд, - неохотно ответил прислужник, - Нет.

- Тогда не смей читать мне нотации, - прислужник издал приглушенный звук протеста, затем лорд Баумгарт продолжил говорить низким, размеренным тоном, - Он не боится вас. Он знает, что вы не причините ему сильного вреда. У человека не может быть души, если он знает, что ножи не острые.

Майкл слушал, как отец говорит, и чувствовал, как в его нутре зарождается холодный комок ужаса.

- Отец, - прохрипел он, слова выходили с хрипом, - Кажется, на этот раз у меня почти получилось. Пожалуйста, пусть он продолжит работу.

- Ты даже не был близок к этому, - ответил отец, - Нет, если ты все еще цепляешься за иллюзию контроля, - сзади раздался звук натягивающейся кожи, кровь капала на бетон.

- Ты знаешь, что он не причинит тебе вреда, - тихо сказал он, - Но это сделаю я. Для твоего же блага, мальчик. Если тебе не суждено обрести душу, то я хотя бы дам тебе возможность достойно умереть в попытке.

Нервы Майкла загудели от адреналина. Он открыл рот, чтобы заговорить, сказать что-нибудь, что остановило бы руку отца, - и тут же задохнулся от внезапной агонии, когда хлыст хлестнул его по спине. Он ударил, словно молния, горячий и ослепительный. В голове помутилось. Дыхание с шипением врывалось в горло.

Через мгновение после удара кнутом комнату заполнило напряжение души его отца. Этого хватило, чтобы на мгновение вывести Майкла из шока: инстинкты подсказали ему бежать, спрятаться, убраться подальше от этого холодного и смертоносного существа за спиной, - а потом кнут ударил снова, окутав его рвущими объятиями души-меча.

Это была уже не боль. Хлыст рассекал пространство, в котором находился Майкл. Не больше. Он был расколот, сломан, истекал кровью в пустоту.

Где-то посреди боли и оскорблений страх исчез. В конце концов, страх был базовой вещью. Животный. Майкл смотрел на конец своей жизни и чувствовал - что? Ужас? Облегчение? В конце концов, все было напрасно. Все страдания, смущение, несоответствие. Они смоют оставшееся пятно в канализацию в полу, и это будет конец Майкла Баумгарта.

Это было разочаровывающие. В его смерти не было обещанного достоинства. Все было холодно и безлико, угасание того, что никогда не имело значения. Он слишком долго смотрел на нее и чувствовал, что что-то жизненно важное ускользает. Возможно, надежда или то, что ее зажгло.

Вокруг него сгущалась тьма, но в черноте он видел мельчайшие точки света - души во всем их сиянии, проносящиеся высоко над головой. Некоторые из них были крошечными и слабыми, другие сияли, как миниатюрные звезды. Их были тысячи, не меньше. Мертвые, погибшие в далекой битве, от превратностей жизни по всему миру, ненадолго освободившиеся, прежде чем превратиться в кого-нибудь с нужным набором страданий, чтобы разжечь их аппетит.

Пока он наблюдал, одна из них отделилась от реки. Она спускалась к нему, погружаясь в бескрайний океан, пока ее свет не засиял совсем рядом. Не самая большая душа, не самая яркая, но она оставалась душой. Майкл изучал ее, наблюдая за тем, как она медленно вращается и извивается в потоках, доступных только ей. У него создалось впечатление твердости, силы. Сила, соответствующая его потенциалу. Она манила, и он протянул руку - потом остановился и опустил ее.

Не так давно эта душа кому-то принадлежала. Людей в мире было гораздо больше, чем душ, поэтому ни одна не оставалась без пары надолго. А эта душа уже напряглась на невидимых путах, словно желая уйти в темноту. Если Майкл возьмет ее, то сможет на время покинуть эту темную пустоту, чтобы вынести душу в мир. Вернуться в свой дом, к своему отцу - убивающему его в этот момент.

Но, как и ее прежний носитель, он вернется сюда. Снова от руки отца или после долгой жизни - разницы не было. Разве выигранное время - любое время - изменит то сокрушительное чувство ничтожности, которое он испытывал, глядя на свои последние минуты? Мог ли он добиться чего-то такого, что не превратилось бы в прах, когда он снова окажется в этой кромешной тьме?

И ради чего? Его убил собственный отец. Он удивился тому, как сильно этот факт ранил его, даже перед лицом забвения. Сможет ли он вернуться к этому человеку, чтобы вымаливать у него одобрение после того, как увидел, как мало оно значит? Он заглянул слишком далеко и увидел истину, которой не мог пренебречь: жизнь была пустым обещанием. Страдание, сопровождаемое забвением, делало бессмысленным даже это.

Нет. Если бы ему хоть раз в жизни пришлось взять себя в руки, если бы в нем оставалось хоть капля достоинства, он бы встретил забвение лицом к лицу, а не забрал бы эту ничтожную душонку из реки и не играл бы в беглеца, пока смерть не нашла бы его снова. Сам выбор был достоинством - и он его сделает. Майкл позволил себе расслабиться, широко раскинув руки и глядя на реку душ над головой.

- Просто отпусти меня, - прошептал он, - если у тебя не найдется ничего лучше.

Река замерла. Над головой мерцали огни. Его охватило невыразимое чувство интереса, сосредоточенности, веселья. Душа, приплывшая искушать его, исчезла, как и те, что были в реке наверху. Тьма, чистая и абсолютная, окутала его, как плащ.

А потом появился свет.

Вернулась боль, яркая и горячая. Он висел в кандалах в луже собственной крови и рвоты. Где-то вдалеке кричали мужчины. Он не мог их понять.

Свет оставался - яркий, под янтарным стеклом, весело освещающий комнату. Он светил все ярче, еще ярче - и тут лампа вспыхнула, выпустив струйку дыма.

Когда зрение померкло, Майкл мог поклясться, что слышал чей-то смех.