История третья — «Тетрадь Призрачная» (Часть 3).

Под конец застолья Гародъ отодвинулся своим массивным телом, потащив за собой стул, и с ухмылкой, которая была не свойственна его вечно-угрюмому лицу, поднял свою масляную, жирную от съеденных блюд руку, и молчаливо показал указательный палец, будто бы говоря «одну минуту», и ушёл в дверь справа от меня, где была зона отдыха.

Переглянувшись и увидев друг у друга разнообразные, слегка удивлённые и заинтересованные лица, исключением среди которых была лишь Марианна, оная явно могла догадываться о мыслях своего мужа, лишь смущённо и по-своему весело (как мне показалось) прикрыла рот салфеткой, словно забавлялась, храня секрет.

Мы воспользовались этой тишиной тем, что либо допивали — кто сок, кто коктейль, кто воду, кофе, чай, за которыми периодически ходили на кухню во время долгой трапезы — либо дополнительно вытерли рот и масляные руки салфетками, ибо все доелись до отвала и явно не планировали продолжения.

Вскоре прикрытая дверь вновь отворилась, и тогда я начал догадываться, что ошибался; мы выглянули из своих стульев в сторону; вошёл Гародъ с роскошной бутылкой в руках, которую аккуратно придерживал снизу и сверху-сбоку, будто бы опасался своего раздутого после трапезы тела, которое передвигалось с погрешностью и явно неуверенно, будто бы его могло занести в любую из сторон в любую секунду, словно неваляшку.

— Вино! — торжественно объявил он, будто бы это всё решало, но тут же осёкся, словно хотел ещё что-то добавить, но, наверное, понял, что пояснения навроде «тысячелетнее, из погребов замка знатной семьи» могло произвести обратный эффект, ибо воспринималось бы с опаской по поводу качества вина ввиду наглой лжи.

Осознав, к чему идёт дело, я тут же успел свалить с корабля, который с большой вероятностью потонет в ближайшие часы, вежливо отказавшись от бухих посиделок с незнакомой мне семьёй на чужой территории, и со слугами собственного рода, что само по себе — по крайней мере лично для меня — звучало крайне сомнительно.

Мэг и Уиллик явно хотели согласиться, но услышав мои более стремительные слова, тут же осеклись, посмотрели на меня, явно пребывая в недолгих размышлениях, но всё же согласились на предложение Гародъа, и добавили, что «недолго и немного, пожалуйста, мы при исполнении»; мне было всё равно, и я намеренно взялся руками за локти и положил их к груди, имея отрешённый вид, тем самым показывая, что я не против, и Мэг мило, хоть и натянуто, улыбнулась в ответ на мои действия, а после — поочерёдно посмотрела на Марианну и Гародъа; у жены было слегка грустное выражение лица по неясной мне причине, а Гародъ был хоть и менее радостен от слов «недолго и немного», но всё же улыбка не сползала с его глаз — возможно, хотел напиться до упаду, ибо слишком уж он выглядел маниакально с момента пришествия бутылки, что скорее указывало не на стресс и простое желание, а на зависимость, ибо и пальцы его очень уж тряслись, когда тот мгновенно сорвался её откупоривать, облизываясь на ходу.

Наблюдая за этим его странным поведением, несвойственным его внешнему образу и молчаливому характеру, с широко раскрытыми глазами, пока вставал из-за стола, я не мог не напрячься, нахмурив брови, ибо прекрасно знал об этих неотъемлемых признаках алкоголизма, и потому опасался, что тот может и до белой горячки дойти и нервы нам изрядно попортить, а заодно собственную мебель и сервиз.

Следуя своим мыслям, пока отходил от стола, пытаясь скрыться из поля зрения, чтобы не выставлять на показ признаки недовольства на своём лице, надеясь, что никто краем глаз не смог заметить моих прежде раскрытых очей, которые не смог сразу закрыть, я мгновенно первым делом взглянул на жену, теперь-то уже прекрасно понимая, что могу получить ту реакцию, на которую рассчитывал.

И в этот раз я точно не прогадал: на её лице до сих пор красовалась неприкрытая угрюмость с насупленными бровями; она скривилась, еле-слышно и незаметно цокнула языком под шум бряцающих тарелок, убираемых Мэг и Уилликом, чтобы отнести и помыть их в раковине на кухне, ибо потом уже будет неудобно под шафе; я тоже не услышал, но увидел, как та приоткрыла рот и поднесла язык к нёбу, явно цокнув.

Должно быть, в прошлый раз она не забавлялась, пока прикрывала рот, как я тогда подумал, а скорее пыталась скрыть нервозность, и/или надеялась на лучшее/на иной вариант развития событий.

Будто бы осознав, что вот-вот перейдёт границу допустимого, ибо может обратить на себя последующий гнев мужа, оный будет умножен на количество выпитого алкоголя в затуманенном сознании, ищущим драк и ругани ввиду потенциально-возможных старых обид в семейных отношениях, она всё же оглянулась по сторонам, будто бы ища тех, кто мог заметить её недовольство, но не заметила никого, ибо Уиллик и Мэг складывали и относили тарелки со столовым приборами, муж её до сих пор нервно возился в бутылкой, а я заблаговременно отвернулся естественным образом, начав крайне неспешно для виду разглядывать интерьер, ибо и так увидел то, что ожидал увидеть на её лице, и теперь осталось скрыть это знание на всякий случай, в чём меня ожидал успех.

Некоторое время делая вид, что молчаливо интересуюсь мебелью, я прекратил, не знал куда себя подать и куда направиться в следующую очередь, я решил всё-таки немного подождать — быть может Мэг или дочь семейства освободятся и дадут ответ на моё безделье, ведь так или иначе моя беседа с ними была очевидной; с остальными мне пока что не о чём болтать.

***

В итоге оставив Гародъа, Марианну, Уиллика и Мэг за столом, уже приступившими к разгорячённым беседам, я вышел на задний двор, толкнув лёгкие, словно пушинки, двойные сетчато-стеклянные двери, гадая, сколько раз «застольные» будут бегать в зону отдыха за новыми бутылками пойла, и успеют ли пригубить то подарочное вино от нас, с которым мы пришли к ним в гости, или оставят на опохмел.

Ну, а в меня меж тем ударил сильный порыв ветра, продувший сквозь, трепеща края заправленной рубашки и закрывший двери, заставляя их дребезжать ещё некоторое время, пока этот внезапный и несвоевременный порыв ветра не улёгся — двери удерживались от обратной отдачи неким внутренним механизмом, не позволяя тем повторно открываться и закрываться самим по себе.

Обернувшись и взглянув на мгновение вниз и чуть по бокам, чтоб случайно не смахнуть и/или не пнуть всякие горшки, садовые инструменты или шланг, я также заметил коробки, которые судя по всему принёс сюда Уиллик, когда носился туда-сюда.

Не обращая особого внимания на них, я потянул на себя одну из дверей — та поддалась, и потому я не стал открывать её полностью. Хоть и не переживал остаться запертым на заднем дворе, но всё же проверить стоило, чтобы не испытать сюрприз после, когда захочу вернуться в дом.

Но… после тёплого и по-своему уютного, хоть и специфического дома, особенно после длительной трапезы со множеством блюд, закусок и десертов, слегка вспотевшим попасть на холодную улицу, словно принимал контрастный душ… это, надо сказать, довольно уникальный опыт.

Мне и раньше доводилось испытывать нечто подобное на званых ужинах, даже несмотря на то, что всегда снимаю лишнюю одежду, ибо мне известно, насколько я восприимчив к температурам, но нынешний день — воистину особенный, хоть и не могу понять, почему именно.

Просто так чувствую.

Ведь сейчас вот-вот ощущаю, будто впаду в меланхолию, от которой мне некогда пришлось отказаться, словно от частички собственной души, и которую я не испытывал крайне долгое время, — за этот день, можно сказать, уже частично трижды, что действительно неожиданно.

Я завёл руки за спину, распрямился, выпятив грудь, и напоследок оглянулся, сощуренно посмотрев через стеклянную дверь на силуэт пиджака, который кое-как с натяжкой мог разглядеть через расстояние в десятки метров ввиду отсутствующих очков на моём лице, которые также остались в их нагрудном кармане.

Но… я ведь буквально только вышел во двор… не возвращаться же мне прям сейчас — глупо будет выглядеть.

Хотя, я уже довольно неплохо остыл на ветру, и если так дальше пойдёт, то могу и простыть, если не надену дополнительный «слой защиты».

Не то чтоб у меня была восприимчивость к болезням, но к перепадам температур — особенно сильная, так что всё же было необходимо вернуться.

…Что я и сделал, с трудом переборов в своём мысленном восприятии эту глупую картину, как я хожу туда-сюда хрен-пойми-зачем — с точки зрения стороннего наблюдателя, от лица которого и всплыла в моём воображении эта сцена.

Впрочем, вновь вернувшись на задний двор в ещё тёплом пиджаке, и всё-таки надев очки, достав те из нагрудного кармана, словно окончательно переборол «точку зрения стороннего наблюдателя» и свою личину, заботящуюся о «сильном и неприступном облике наследника семьи» в глазах остальных, я принялся с улыбкой разглядывать окружение — гораздо более чёткое и приятное, словно вернулся в детство, когда у меня ещё не было проблем со зрением.

Задний двор был не сильно большой — между дверьми и 3.5 метровой деревянной стеной-изгородью напротив, на которую была намотана не только тёмная зелень, но ещё и цветы, пролегало пустое пространство в пять метров и огородный двойной горизонтальный блок, чуть слева и справа от центра возле стены напротив дверей, — каждый двойной горизонтальный блок был огорожен низеньким светло-деревянным, простеньким забором; а в правом и левом дальних углах симметрично относительно друг друга красовались два огромных дерева; по правую сторону стены-изгороди пространство заканчивалось, упираясь в стену дома, а по левую — наоборот уходило дальше стен дома, расширяя задний двор вдоль левой стены дома, и похоже почти что аж до самого парадного входа… но всё же изгородь заканчивалась, постепенно уступая перед обычным деревянным забором, узором напоминавшим изящное, французское печенье.

Не став стоять на одном месте, я зашагал по среднему по размерам заднему двору, который хоть и не шёл ни в какое сравнение ни с нашим текущим, ни прошлым задним двором — нашей прошлой усадьбы, на родине, но меня привлекала сама эстетика заднего двора, особенно огороженного со всех сторон высокими стенами, — в этих условиях я мог почувствовать себя одиноким в хорошем смысле этих слов; «максимально уютно» — так бы я выразился.

…Тут же на контрасте печально улыбнувшись, вспомнив, как в текущем поместьи каждый раз смотрю в зеркало на типичное, стереотипное лицо отличника и вижу, как края лица «съедают» очки и уменьшают глаза ввиду плотности линз, я почувствовал в волосах нечто чужеродное и смахнул головой оранжево-жёлтый листик, кои упал с большого дерева, под которым стоял, несмотря на то, что был в трёх метрах от ствола — осень наступает; именно поэтому не люблю стоять под деревьями, ибо вместо листика может ещё и весомое насекомое упасть, и тогда будет не до шуток… мне. Насчёт людей, присутствующих при этом, не знаю — наверняка посмеются, как я отряхиваюсь, словно от чего-то мерзкого.

Впрочем, природу в целом я люблю. И сад этот их меня действительно умиротворяет — так и хочется прикрыть глаза и упасть спиной, встав на края подошв; чтобы, распластавшись, так и купался в златых листьях, вечернем заходящем солнце и лёгком ветерке, поддувающим, словно прогоняющим с поляны; а ты так и сказал: «ещё минуточку, ну пожалуйста», чтобы в итоге просто заснуть, не обнажая кожу под одеждами, словно то будь земля — кровать, а плотные, парадные ткани — покрывало. А подушкой может статься и рука, и воображать её во сне, будто это огромнейшая божья коровка в особую, сонную крапинку для пущего эффекта, словно девичья наволочка с цветочками.

Хотя… это всё уж слишком не по мне.

Не знаю, с чего вдруг я так размечтался.

Наверное, в сон уже начинает клонить после трапезы, уж особенно на столь лёгком, приятном ветерке и богатыми природой ароматами шелушащейся, падающей листвы и вихрящейся кошенной травки с присущими ей порезанными косилкой стеблями цветов, желавших распуститься, а также лёгким, характерным запахом, словно подстригли совсем недавно — возможно и вправду, перед нашим приходом по удачному стечению обстоятельств — в конце концов сегодня выходной день — помыть голову, тело, а заодно и порадовать природных, естественных обитателей заднего двора, словно брошенных детишек в приюте.

Так… о чём это я?

Хм.

Слушай, а было бы забавно, будь в этой истории злодей не я — пришедший, весь такой высокомерный, заносчивый, донимающий эту семью и разбивший сердце девочки, а они сами, и здесь на самом деле на заднем дворе кто-то прикопан.

Ведь не зря в прихожей была лишняя пара обуви.

Слушай… а ведь и сон как рукой сняло.

Давненько ужастиков не смотрел — соскучился, наверное.

Но да ладно, всё равно мне в «знатный» театр лишь и ходить, а не на «нищенские фильмы», как бурчит отец.

Хотя, я бы ещё глянул какой-нибудь фильмец — давненько дело было; в детстве, ещё на родине прям у себя в комнате, развалившись на большущей кровати с занавесками, смотрел записанные на диски, классное время, дело было летом, самое то для расслабления, уж особенно в огромном особняке с окнами на роскошный задний двор.

Точно меланхолия.

Но я не против.

Даже плакать не хочется, в отличие от предыдущего раза.

Этим меланхолия и прекрасна — в этом состоянии все нижайшие эмоции приглушаются, и наоборот очень усиливаются более сложные чувства и переживания, доводя их до точки кипения на медленном огне, словно варишь лягушку у себя в голове, а телёнка — в сердце; одна — шкворчит и урчит, а второй — воет из самой глубины сердечной пещеры, срывая клапаны один за другим — и так и хлещет кровь из трубок, словно сердечный приступ вот-вот случится, ибо колошматит будь здоров, но так ничего и не происходит.

И ты понимаешь, что это иллюзия, а эмоции и чувства — настоящие.

Потратил ничего, а получил — мазохистическое наслаждение, коим не являлся.

«Вот как развлекаются буржуи!!!» — так и хочется пошутить, хах.

Ха-а… ладно, пора уже подниматься, а то видишь ли уже почти опустил голову на землю из сидячего положения, хотя стоял с ровной спиной и выпяченной грудью пятью минутами ранее, — быстро же я прошёл обратные процессы эволюции — так бы и в шимпанзе скоро бы превратился, посасывая палец.

Так и представляю лица этих четверых, зашедшими проведать меня, и увидавшими лишь маленького, но упитанного орангутанга, сидящим спиной к ним, на котором был полноразмерный пиджак, стелящийся по земле ещё в полуметре с его спины; и внезапно оборачивающийся на звуки присутствия незваных гостей, пялящихся на него с ошарашенными лицами, полными непонимания.

А он такой… поправляет средним пальцем спадающие очки и спрашивает:

«Ора-ора? Орэ-орэ!» и щебечет по птичьи, снимая пиджак и хлопая волосатыми подмышками, словно вот-вот взлетит и воспарит.

Ну да ладно.

Хватит.

Но было забавно, в любом случае.

«Вот как развлекаются буржуи!!!»

***

Отворив двери с такой же прямой спиной, выпяченной грудью и вытянутой шеей, как и когда заходил в сад (только теперь на мне были очки), я вернулся в их семейный очаг, почувствовав не только лёгкую жару и духоту после свежего уличного воздуха, но и приметив, что за полчаса моего отсутствия, они уже изрядно наклюкались (или, по крайней мере, выглядели таковыми на первый взгляд).

Не уверен насчёт слуг, ибо они наверняка ввиду своего рода деятельности могли уметь притворяться и изворачиваться, так или иначе идя против воли начальника, но и не вызывая при этом — ни подозрения, ни злобы.

Но, честно, без понятия, ведь ни разу не удавалось заставать их за откровенным враньём и змеиной вёрткостью.

В любом случае, они внешне (со своими-то краснющими лицами) выглядели нисколько неотличимо от Марианны и Гародъа, хотя тот, конечно, мог дать фору любому в обоих смыслах этих слов, ведь и держался хорошо, и пил если и не больше, то по крайней мере столько же, судя по количеству пустых бутылок, стоящих на столе (преимущественно возле мужа и жены). Хотя, насчёт жены ничего неизвестно, и я даже не подозревал в ней ту же долю алкоголизма, и вполне возможно и такое, что они оба сапога пара. Но не факт.

Слуги сидели при центральной части стола, спинами к камину и лицами ко мне, но в данный момент обращёнными в сторону Гародъа и Марианны, которые сидели с боковой правой стороны стола, — раньше там был один стул, но теперь два, который кто-то из них притащил, чтобы сидеть в обнимку вместе.

Расстановка этих четверых, и то, как все они смотрели друг на друга, явно энергично что-то обсуждавших до того, как их силы не начали иссякать, а языки — заплетаться, напоминало мне о типичной сцене в средневековом трактире.

Для меня было бы более естественно вспомнить что-то из своего опыта (ведь выпивох мне удавалось наблюдать более часто на званых вечерах, чем быть актором этих сцен), а не исходя из своих представлений о средневековом времени, но по тому духу, кое создаёт данная сцена, напомнило мне именно о трактире, хоть и точно не знаю, почему, — возможно из-за нелёгкой, неуютной, напряжённой атмосферы, оная прям-таки витает в воздухе вокруг них.

Вполне вероятно, что моим восприятием управляет собственное представление о людях, занимающих более низкое место в иерархии, ведь те, как мне видится, бухают вне себя, по сравнению с приличными дворянами.

Ведь на званых вечерах дворян мне вполне уютно находиться среди оных и/или наблюдать за беседами тех. Но не в данном случае, когда одна половина — слуги, а вторая — простой класс (так называемый «рабочий»), уж особенно когда один из присутствующих людей с большой долей вероятности является человеком на грани белой горячки — Гародъ.

Стоя почти что как вкопанный, я внимательно наблюдал за ними, словно через бинокль, ведь на мне были очки, и теперь я видел их крайне отчётливо с почти того же расстояния, что и прежде, когда был без них и те воспринимались мною как размытые пятна и силуэты.

Гародъ выглядел сейчас как переспелый помидор — его одежда вздувалась, как и щёки его взбалмошного лица, раздувавшиеся и вздувавшиеся от его эмоционального бубнежа, взгляд которого так и норовил просверлить Уиллика и Мэг.

Марианна, несмотря на изумительную внешнюю схожесть с мужем, была всё-таки женщиной, и элегантно — настолько элегантно, насколько могла позволить себе ввиду опьянения — прижала левый локоть к левому колену и левый кулак к левой щеке, и взобралась на кресло, словно бурундук-ленивец, и растеклась по стулу; по её щекам стекали взмоченные, взъерошенные волосы, а левый кулак той так и норовил сдёрнуться и случайно заехать самой же себе по лицу — таковой безвольной и ослабленной её делало вино, что она уже кое-как управляла своим телом.

В данный момент мне наверняка следовало бы сказать что-то в духе «Эх-х вы! Выпили совсем ничего, а уже еле держитесь на ногах! А вот по сравнению с вами, европейцами, те-то и те вон чего могут, а вы!.. Эх-х вы!», но не буду, пожалуй, ведь хоть и приходится порой выпивать, но не то чтобы хоть когда-то был фанатом чего-то в этом роде, и занимать позицию силы в этом вопросе точно не стану, ведь это не в моих интересах.

Ну, а Мэг же и Уиллик тем временем хоть и были краснющими, но по их отточенным и точным движениям, явному и неоспоримому умению поддержать любой разговор, а также и острому взгляду складывалось впечатление, что они либо держались достойно, или выпили меньше, чем те, контролируя себя, ведь они были сегодня на службе по своей сути у меня, помогая мне по указу отца выполнять наш с ним договор и достигать поставленных целей, — это и проверка моих личных умений как отдельно взятого человека, и моих умений как «руководителя»: проще говоря, смогу ли взять этих слуг под свой контроль, ведь те на протяжении всего дня действовали сами по себе, и я им практически ничего не говорил, — эдакая попытка «притереться друг к другу» вдали от всех остальных, что, честно сказать, выходит так себе, ведь пока не подвернулось подходящего случая, который они не смогли бы сами разрешить без моих указаний, что и одновременно указывало на их способности и опыт, и на то, что я тут пока не являлся важным звеном, что бесспорно огорчало.

…Но, впрочем, это лишь помощь, тогда же как мне отведена главная роль в этом спектакле, и мне же и подводить последнюю черту. Этого не стоит забывать, будучи ослеплённым туманом «людей, служащих тебе», — это лишь опора и не более того, что я прекрасно ощущал, ещё более отчётливо, чем отец, уже распластавшийся в своём кабинете, утопая в кресле, отдающий всю «нудятину» своим слугам и единственному наследнику, отныне не желая «оставаться в этом бренном мире», и даже лишний раз без нужды не желал показываться на обширных мероприятиях и личных встречах дворян, и ходил лишь на совсем уж помпезные и важные, где присутствовали наиболее ценные персоны, где без появления глав семейства не обойтись никак.
 
Ну, по крайней мере я видел его таковым, хоть и всё же признавал, что нынешних сил и его здравомыслия ещё хватит надолго, если он сам не решит окончательно уйти на покой, и своими действиями он будто бы показывал мне моё место, намеренно демонстративно на моих глазах болтая с «людьми своего уровня», сбрасывая мне огрызки с барского стола в виде каких-то не особо респектабельных, падших семейств с недолгой историей — в том числе поэтому мне приходится действовать активнее и доказывать ему, что я достоин, и убеждать, что на мне не прекратится семейный род. Хоть и что такое «продолжение рода» у нас с ним разное видение.
Впрочем, не то чтоб у него в обозримой перспективе вырисовывался иной сценарий, ведь так или иначе придётся передать мне «руль», а то падать до уровня семейств, коими руководили внешние силы или отпрыски непонятно кого, не сильно хотелось — уж ему тем более, раз уж я единственный его ребёнок.

И то, что я теперь сегодня «упал» до разговора с совсем какой-то неизвестной семьёй из-за какого-то совсем уж пустяка-конфликта, говорило о многом…

Будто бы я сам себе завязал петлю на шее…

Мда уж…

Думая теперь об этом под таким углом, начинаю понимать, насколько же отец ещё силён и активен, что может так извилисто и заливисто смеяться надо мной.

Впрочем, я уже ушёл не в ту степь, и пустился в головокружительный пляс на мысленных облаках, и как бы невзначай снял очки, хлопая глазами, словно те устали, — и чтобы самому взять себя в руки, и чтобы случайно не словить взгляды «алкогольных заседателей», а то уже прекрасно понимал, что мой взгляд был продолжительным и мог быть истрактован странно, потому это лишь символический жест, ибо я тут же вновь надел очки и намеренно отвёл глаза, прекратив разглядывать этих четверых, воспользовавшись лишь тогда возможностью, пока те не смотрели на меня.

Я решил, что пора, и направился к иным двойным дверям — в другой коридор, — пора подвести последнюю черту этому сегодняшнему нелепию.

Хоть мне и не сильно хотелось, чтоб «алкогольные заседатели» видели меня, направляющегося в тот коридор, ведь могли угадать, что я направляюсь вовсе не в уборную, но я не стал устраивать представление, пытаясь в «незаметность», и просто спокойно, уверенным шагом прошёл к дверям, толкнул их чуть посильнее, чем те стеклянные; преступил и невзначай, лёгким движением руки прикрыл двери за собой.

Еле слышно вздохнув, я направился ко второй двери по правую стену — комнате дочери семейства, разукрашенность двери оной до сих пор красовала глаза, несмотря на темень внутри, и лишь луч света из гостиной пробивался в эти потёмки.

Наверняка здесь был выключатель, ибо светильники были, но я не собирался нащупывать его, слоняясь сорок часов, и потому просто негромко трижды постучал в дверь костяшками пальцев, перед тем как взяться за ручку и…

***

Она лежала на кровати. Одна… наедине с собой, своими переживаниями, проблемами, и… не зная и боясь того, что ждёт её дальше — что за испытание ей подготовила судьба и богиня — она лишь желала, чтобы в конце пройденного пути наконец смогла улыбнуться и сказать «спасибо»… желательно, будучи старой, ведь никто не хотел улыбаться на смертном одре ещё молодой и не повидавшей жизни толком.

***

…но меня, уже взявшегося за ручку её комнаты и желавшего войти, отдёрнул Гародъ, сказав:

— По-хорошему тебе говорю: не суйся туда, иначе всё наше доброжелание по отношению к вам как гостям тут же испарится.

По его самому суровому, огрызающемуся виду, кое видел впервые на его лице, я понял, что дело серьёзное, хоть и не догадывался, в чём именно проблема.

Может, он… но… мы же гости, нет?..

…Мы же для этого и пришли, разве нет?..

Что ему вообще известно?..

Уиллик же вёл с ним разговор через дверь, пока Гародъ сомневался нас впускать в дом, а я в тот момент — с Мэг, и потому не уверен, что тот мог ему наговорить.

Им вообще известно, зачем мы пришли? Или у нас с Уилликом возникло недопонимание, и он думал, что я всё сам расскажу, тогда как я думал, что он уже всё рассказал, ведь у меня была крайне высокая оценка их способностей как главных слуг отца, и потому у меня даже не возникло иных мыслей, ведь я думал, что у них всё настолько схвачено, что мне лишь и остаётся, что идти по «ковровой дорожке», ведь на своих глазах видел их изумительные, слаженные действия и приготовления, как те бегали по чужому дому и «причёсывали поляну» для меня, словно это не дом оной семьи, а наш собственный.

Обмозговав я понял, что ничего не понял, и в очередной раз не только убедился, что недостаток информации губителен, но и также в том, что я тот ещё птенец, и мне ещё рано руководить слугами и какими бы то ни было официальными процессами.

Но на удивление, горечи от этого осознания не почувствовал, и воспринял это крайне спокойно, и просто с лёгким недоумением пошёл следом за Гародъом, который продолжал манить меня пальчиком, словно нашкодившую кошку.

…Надеюсь не за тем, чтобы ничего не подозревающего котёнка пнуть в живот, откинув как натянутую рогатку без снаряда.

Ужасно, знаю, но… только так я могу описать своё предчувствие от этого манящего жеста Гародъа.

И вправду не знаю, что это за внезапные мысли, но… у меня плохие ощущения по поводу грядущего.

***

Направляясь следом за не ждущим меня Гародъом, который словно был на все сто процентов уверен, что я пойду за ним, словно шавку тащили на поводке… нет, на цепи… очень крепкой цепи, массивной, длинной, извилистой… я по пути встретил всех людей, находящихся в доме… кроме дочери семьи, словно они провожали меня в последний путь, удивлённо глазея на то, как Гародъ не только впервые лично со мной заговорил без посторонних (возможно, слышали наш переброс словами в коридоре, ибо уже тогда глазели на нас, выходящих оттуда), но ещё и направлял меня на задний двор, — очевидно те решили, что предвидится так называемый «мужской разговор» наедине.

Широко раскрытые, бегающие глаза Марианны, мысли которой было сложно угадать;
Удивлённые, но прикрытые — словно от физической усталости — глаза Уиллика;
Сомневающиеся, недоумевающие глаза Мэг, которую словно отпустило от опьянения (или та на миг прекратила притворяться опьянённой, как я до сих пор и думаю).

И вот пронесясь сквозь все эти глаза, прикреплённые к телам, сидящим за длинным столом у камина, но готовым в тот же миг сорваться с мест, если ситуация между мной и Гародъом накалится, и разнять нас, я наконец прошёл через уже приоткрытые стеклянные двери на задний двор, что отворил Гародъ несколько секунд тому назад; мои волосы и края одежд трепетал вновь поднявшийся ветер, а меня посетило дежавю, словно я буду тем самым орангутангом из моих тогдашних мыслей, кои возникли стоя под одним из двух крупных деревьев, словно на меня, как на Ньютона, упало в тот миг яблоко.

«А на вас, мистер, случаем, не падало яблоко?» — вспомнил я шутку, что однажды краем уха услышал в беседе на званом вечере от одного из деловых партнёров отца; не удержался и улыбнулся краями дрожащих, хладевших губ.

Ну, а двойные двери меж тем, как и тогда, захлопнулись под воздействием столь же сильного порыва ветра, и мы остались стоять в нескольких метрах друг о друга, — Гародъ, как пришёл раньше меня, остановившись аки вкопанный, так до сих пор и стоял спиной возле огорода, а я же ждал некоторых неожиданностей, которые явно должны были последовать за этим, ибо накал страстей слишком уж велик, и не может же всё кануть в лету.

Уж не знаю, подпадает ли дальнейшее под «неожиданное», но Гародъ во-первых обернулся, во-вторых заговорил, а в-третьих его… слова… были весьма и весьма странными и пугающими — даже, возможно, слишком.

Как только осознал смысл сказанного им, я молниеносно обернулся и посмотрел сквозь стеклянные двери — напрямик в дом, и увидел, что все трое хоть и встали со своих мест, но ещё не подошли достаточно близко, чтобы услышать Гародъа… по крайней мере, я наде… Хотя нет, в случае сказанного им, я наоборот надеялся, что буду не единственным, кто услышал «это», и сразу стал перебирать варианты и возможности, как бы выбраться из того капкана, в кои засадил меня Гародъ, сделав меня если и не сообщником, то по крайней мере соучастником, или же…

Я бы и вправду описал эти слова «крайне», но не привык удивляться, и не сильно любил подобные страсти; мой характер в целом был всегда спокойным… хотя, слово «умиротворённый» подошло бы куда больше, но…

В общем…

Думаю, мне лучше процитировать его… точь-в-точь что он сказал:

Гародъ: «Я люблю свою дочь и как отпрыска, и как девочку. И моя жена не исключение… вот только в её случае она её уже скорее ненавидит, нежели любит. И причина этого — ревность; а также то, что я бы назвал «наблюдением», ведь она практически каждый раз с упоением и прикосновением к своим «тайным местам» наблюдает за нашими «играми» — тем, как я играюсь с дочкой, как я прикасаюсь к ней и её «тайным местам».

«Поэтому, прошу: не встревай в наши «тройные игры», ведь ты здесь чужак. Я ясно выразился?» — Гародъ.

Гародъ. Цитата Гародъа. Слова Гародъа. Речь Гародъа. Угрозы Гародъа. Абзац Гародъа. Вот именно — это полный «АБЗАЦ», и какого чёрта я вообще оказался посреди этого «АБЗАЦА», извините-меня-простите, А?

Фу-у-х-х… Чёрт возьми… Какого чёрта, чёрт тебя дери, индюк ты лысый, чтоб тебя дери, свет тебя возьми, ангел тебя прокляни, чёрт тебя дери в аду. Аминь.

— Я ясно выразился? — от повторных внезапных слов Гародъа я мгновенно вздрогнул, не сумев скрыть сильной дрожи в руках и еле заметной в ногах.

Уж не знаю, каково моё нынешнее выражение лица, но вот выражение лица Гародъа я видел, и мне от него хотелось упасть в обморок, что я и сделал, почувствовав головокружение; так делают лишь травоядные животные, но… впрочем, таковым я и являлся, так что мне простительно.

Упав на землю, мне конечно было больно, но потерять сознание я целиком не смог, хоть и вправду чувствовал, что вот-вот потеряю, и я всеми силами пытался выглядеть неподвижным, и в целом мне это удавалось, ведь удар всем телом о землю смог меня «взбодрить», и теперь даже страх улетучился, как и всё, что предшествовало этому, но…

Ха-а… Ладно, если говорить прямо, я просто сейчас буду лежать неподвижно некоторое время, и наконец смогу уснуть, ибо это вопрос жизни и смерти, и я это ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ СДЕЛАЮ, ЯСНО?!

Пацан сказал — сделал; я уснул, а со стороны это явно выглядело так, будто сознание меня покинуло ещё в момент падения от шока.

Сквозь всё более активно подступающий сон, я кое-как мог расслышать, что трое остальных подоспели столь же стремительно, как только я исчез с «радаров», и теперь что-то там возились вокруг меня… хренью какой-то страдали, хрен бы с ними… дайте поспать…

~ Храп ~.

***

[Тем временем — параллельно описанным событиям: ]

…Холод комнаты контрастировал с её представлением о том, что вероятно происходило вне стен её спальни, — наверняка разгорячённо и в поте лица и тела веселились, ужирались, упивались, уссывались и усирались; она была в этом уверена на все сто, иронично даже показав большой палец, словно в подтверждение своим мыслям, но в итоге вновь падше и горестно опрокинув голову, обречённо произнеся:

— Как же я устала от этого пиздеца.

«Что же это за жизнь-то такая?!» — хотела она уже крикнуть, но сдержалась, ибо понимала, что как и всегда придёт бухущий отец и начнёт её пороть на глазах вечно-улыбающейся матери-шлюхи, ещё ведь наверняка захочет и прикоснуться к её телу со всех сторон, собственной дочери, будь он проклят, ублюдок конченый, как его земля сука носит. А матерь, как и всегда, будет посасывать собственный палец, жадно поглядывая, как до неё домогаются, и будет чесать пизду, ревнуя к собственной дочери, которой её муженёк уделяет куда большее внимание, чем своей жене.

Огорчённо вздохнув с печальной улыбкой на лице, она так и не смогла перелистнуть страницу романтического веб-комикса, который читала на ноутбуке, разлёгшись, как и всегда, у себя на кровати, — она просто-напросто боялась, что её чаша кипения переполнится от счастливых лыб прекрасного кронпринца империи и изумительной третьей принцессы соседнего королевства, решивших на сотой главе наконец связать души и влюблённые друг в друга сердца — уже навсегда, и она от этой проклятой зависти к ним сорвётся и начнёт рвать и метать, причиняя вред своей и без того пустующей с недавних пор комнате, ведь осознавала, что и ни то, и ни это — не решение проблемы, а лишь очень кратковременный способ утолить кипящие эмоции, тем самым вылить их из кипящей чаши, но та так или иначе очень скоро вновь наполнится без её ведома.

«Хотя, наверняка этих принцев и принцесс ждёт то же самое, что и всех в этом мире — ничто не вечно», — она была воистину с изломанным мировоззрением, и ни черта не верила в любовь, на примере собственных родителей убедившись в этом десятки тысяч раз, хоть и желала всё-таки окунуться в мир грёз, ведь только в «розовых очках» её ждёт какое-никакое счастье, в отличие от гнилой, плесневелой реальности.

…И хоть она это и осознавала и понимала во всех отношениях, но не могла игнорировать эту злобу, негодование, зависть и несправедливость — в отношении себя, ведь уже однажды, ещё в детстве прокляла судьбу и богиню, которые обрекли её на вечные страдания без какой бы то ни было причины, даже не спросив её мнения.

И дело здесь не только в любви.

На самом деле это наименьшая из её проблем, ведь в семье у неё гигантский разлад, и она не является хоть сколько-то важной причиной или актором, ведь подавляющее количество конфликтов всегда были между «ними», а не между ней и кем-то из них — так она называла отца и матерь — «они», «те», «эти», которые вот уже на протяжении полутора десятков лет крайне активно поливают друг друга помоями, кидают друг в друга острые, точёные вилки и ножи, прикрываясь стульями и кидая их в ответ, начиная наступление, используя дом как собственные мини-крепости, а коридоры — в качестве поля сражений, словно как в исторических фильмах на средневековую тематику, которые она всегда смотрела, сколько себя помнила, но которые с разной степенью эффективности заставляли забыть о течении времени, не обращая внимания на потасовки в доме с самого её детства.

Она и в самом деле уже давно смирилась, что её избивают без какого-либо повода на это (хотя, на самом деле и что с «поводом», и что без — избивать собственного ребёнка — худшее мразотство на свете, которое вообще может существовать; да и вообще любого ребёнка, что уж тут говорить, уж особенно «трогать его»), но…

«Ладно, чёрт с ним», — она отодвинула ноутбук, перевернулась набок, скрипнув кроватью, и окунулась лицом в подушку.

«Отныне никаких «но» в отношении этих мразей — они оба заслужили худшую, самую кровавую казнь из всех возможных».

«От меня, как ребёнка, уже ничего не осталось — эти подонки украли моё детство, разодрав меня на ошмётки, и если раньше я могла закрыться лицом в ноутбук от окружающего мира, то теперь у меня и этого не получается…»

«Я ЖАЖДУ ИХ КАЗНИ».

«И В ЭТОМ МНЕ ПОМОЖЕШЬ ТЫ».

Она вытянула из наволочки подушки особенную, магическую тетрадь, и решилась наконец воспользоваться ей впервые за всё время, что владеет ей — с самого детства.

Хоть она и не знает в полной мере, как работает данное оружие, не знает всех подробностей, но ей так или иначе известно, что тетрадь эта необычная, досталась ей столь же необычным образом когда-то очень давно, словно богиня снизошла до неё, и является той ещё диковинкой; но она всё же наконец решилась воспользоваться ей, несмотря на все сулящие ей риски, как владельцу, использовавшему её, ведь отдача будет если не соразмерной, то по крайней мере весьма заметной и неотвратимой, судя по тому, что она некогда обрывочно лицезрела собственными глазами, несмотря на яркость и ужасность сия мгновения.

И всё дело в том, что её последние крупицы надежды на счастливую жизнь уже некоторое время угасали с особой силой и скоростью, ведь ничто уже её на свете не радовало, а всё то, чего она желала и могла сделать в текущих условиях, уже сделала, — посмотрела и прочитала все интересные фильмы/сериалы и истории.

А исполнить несколько своих главных мечт — повстречать условного принца и выбраться из оков семьи — ей уже никогда не сулит; по крайней мере надежд никаких нет, как и объективных признаков подобного развития сценария.

Хоть она уже и не ненавидит человечество и всех восемь с половиной миллиардов его обитателей, как раньше, ибо фильмы и истории со временем дали ей накопительно понять и осознать обратное, но это мало что меняет, ведь окружающая её реальность нисколько не изменилась, а то и стала хуже.

Ведь и самая последняя попытка — увидеть в том приедшем сынке богатеев достойного человека — не увенчалась успехом, и даже тот, уже с юношеского возраста ничем от остальных не отличался, словно у всех этих мразей был один и тот же шаблон поведения, в чём она всё больше убеждалась, уже практически окончательно.

…Но тут внезапно…

…Она услышала тройной, последовательный стук в дверь её комнаты, словно автоматная очередь, и тут же застучала зубами, широко раскрыв глаза, одновременно меж с тем возясь с подушкой и запихивая в неё тетрадь-оружие как можно тщательнее от незваного гостя, пришествие шагов которого она даже не услышала.

Безумно и одновременно испуганно поглядывая то на дверь, то на ручку двери, то на стену, то на подушку, то на собственные трясущиеся руки, то на ноги, запутавшиеся в одеяле, то на ноутбук, она непрерывно стучала зубами, надеясь, что ураган пронесётся мимо её комнаты… по крайней мере, в этот раз, — «МОЛЮ».

Ураган действительно пронёсся, ничего за этим не последовало, хоть и еле разборчивые голоса за дверью она могла кое-как расслышать, но намеренно заткнула уши, следуя своему жизненному опыту «прятать голову, уши и глаза в песок и землю», ибо она всё равно, обладая информацией, не могла, не может и не будет способна ничего решить, ведь от неё ничего не зависит и априори не может; а я её единственное оружие — тетрадь — сулило гораздо большие для неё проблемы, чем её отсутствие, и являться катализатором каких-то «грандиозных» перемен она априори не может, ведь собственными глазами некогда убедилась по судьбе её предыдущего владельца, — напакостить да, тетрадь может, но никак не переменить хоть что-либо, ведь «отдача» за этим последует грандиозная.

Но спустя, наверное, десять минут попеременного затыкания ушей и глаз с одновременными — сбивчивым дыханием, учащённым сердцебиением, помутнением в зрении и сознании от небывалого стресса, и нарушенным слухом от скачущего давления — постучали вновь, на этот гораздо более яростно, и словно исполнив это для галочки, в комнату вломились все сразу — и взмокшие неизвестные мужчина и женщина с хаосом на лицах и растрёпанными волосами и одеждами, несущие тело ещё некоего мужчины, и «она» и «он», которые следовали за ними попятам в столь же экстренном темпе и разодранном внешнем виде, словно все до единого подрались — наверняка так и было, подумала она; и лишь мужчина, которого все те несли, был в безупречном виде — лишь спавшая прядь волос на лице говорила, что он не мог её убрать с лица и был в бессознании… все они моментально начали горланить что-то непонятное, и потребовали «свалить с кровати» и отдать её этому бессознательному мужчине в роскошных одеждах.

И только лишь после того, как ошеломлённая покинула кровать (ибо не могла с более низкого ракурса, сидя на кровати, в полной мере разглядеть его лица), наконец поняла, что это тот, в ком она мечтала увидеть принца, когда ни раз пересекалась с ним по пути в школу и обратно, ведь тот выглядел столь презентабельно и статно наедине с самим собой на улице, абсолютно каждый раз целенаправленным, торопливым шагом куда-то направляясь, явно по делам… но какое же настигло её разочарование, когда она в одну из таких уличных, случайных встреч осмелилась, хоть и со стрессовым надрывом, назначить встречу, а он предложил свой дом, и в итоге придя в назначенные день и время увидела его бухущим, явно не в своём уме, несущим полную чушь в собственном же доме, гадя себе же под ноги в обоих непрямых смыслах этих слов — ужас! — Когда сам же и предложил встретиться в его доме, зная о чём пойдёт речь, а сам же по итогу начал затирать про какой-то странный футбол и несуществующие команды с отвратительными названиями — ужас! — Что ж это за принц такой?!

Пока её разум пребывал в хаосе, смешивая прошлое — настоящее — будущее… её кровать меж тем уже была занята «футбольным принцем».

В этот миг осознания, разинув глаза, обиженно-гневно, словно вот-вот расплачется, хлопая челюстью, также ошеломлённо переводя взгляд с незнакомого так-то мужчины на остальных, стоящих скопом у дверей, уже собиравшихся выходить из комнаты, словно исполнили сокровенное дело, они, вернув глаза к девушке, завидели её состояние, и тоже начали переводить взгляды с гостя на дочерь семейства, также осознав проблематику ситуации.

Мучительно мня губы в жесточайшей дилемме, они всячески неосознанно показывали раздражение, некомфортность, брезгливость через почёсывания, шмыгание, изворотливость тел и челюстей, включая мышцы лица, словно одновременно и чихнуть собирались, и выплюнуть зубы, будто бы тех в один миг постигла и многоуровневая чесотка, и высшая степень болезни нервных окончаний.

Томно, глубоко и нервно вздыхая, они так и ёжились, крутились-вертелись, но в итоге первыми решение проблемы нашли Гародъ и Марианна, гордо произнеся:

— Ты будешь спать с нами! — и выпятили груди, расставив руки на уровне пояса.

В этот миг дочерь семейства постиг ужас, несравнимый ни с чем, когда-либо существовавшим в этом мире, и потому она мгновенно зарыдала во весь голос, прекрасно осознавая, что её ожидает бессонная ночь.

Но всё же на краткий миг сумела собраться с духовными силами, и как бы невзначай бросила взгляд на подушку, на которой взгромоздилась голова «футбольного принца», и еле удержалась от того, чтобы цокнуть языком, ибо его голова прямо сейчас лежала на важнейшем и единственном оружии, спрятанном внутри подушки, оное она могла применить и одновременно покончить с «ними» и спастись от «них», и даже ещё прожить некоторое время после, пока не наступила отдача от использования тетради.

Не останавливаясь ни на миг, она продолжала рыдать во всю горловину, и с точки зрения стороннего наблюдателя, коими являлись Уиллик и Мэг, она ничем не отличалась от младенца женского пола, ведь вела себя как таковой, чем вызвала у них недоумение, ведь те не знали всех подробностей; хоть и была практически одного с ними роста, за исключением Мэг, оная могла побороть 90% населения Земли по этому параметру.

Пока будущие слуги спящего на чужой кровати в чужом доме сына глубокоуважаемого господина с долгой историей и многоликой родословной всё также недоумевающе глядели пустыми глазами на рыдающую, малознакомую им девушку, уши же её родителей уже успели завять, они их демонстративно прочистили и тут же организованно взяли её, потянув за верхнюю одежду, тем самым начав одновременно и душить и нести до своей спальни.

Голос девушки теперь был прерывистым, набирал разную громкость и тональность, из-за чего походил на профессиональную оперную певицу, разбивающую бокалы на расстоянии до восьмиста метров одной лишь силой воли голоса, и вызывающую кровоизлияние разных оттенков и силы всплеска у всех присутствующих, словно небольшие фонтаны естественного происхождения.

Дверь в спальню закрылась, а голос хоть и не продолжал ещё некоторое время умолкать, но был теперь приглушённым.

Последний кадр, который запечатлелся в сознании у Мэг и Уиллика — так это, когда незнакомая им девушка на ходу вцепилась за участок дверного прохода, — ногти указательных, средних и безымянных пальцев отломились, полилась кровь с еле заметным белёсым оттенком, словно костный порошок окрасил её; они засомневались, протёрли глаза, но картина не изменилась: закрытая дверь, обрывистый след крови, с разной степенью скорости и интенсивности стекающий по двери, и пол возле неё, весь в маленьких, многочисленных лужах и пятнах с плавающими в них цельными «когтями», словно не ногти оторвались, а пальцы отрубили; впрочем они не эксперты, потому лишь могут гадать, насколько это удивительно и необычно, ведь такое им приходится наблюдать впервые, даже Мэг, хотя она повар с многолетним стажем.

Насмотревшись, и не сговариваясь Мэг пошла в уборную, а Уиллик в кладовку; вернувшись с инструментами, включая мокрую швабру, две отдельные сухие тряпки, и дезинфицирующий реагент, они начали прибираться: Уиллик дополнительно помогал, включая забор ногтей, а Мэг вычищала особенно зорко, на ранних этапах не позволяя крови растечься и загрязнить иные участки, действуя словно художник обратного назначения, используя все «кисти» и техники, возвращая участку коридора и двери их прежний вид.

Вскоре дело успешно завершилось — теперь всё так, как было раньше.

Убрав все инструменты на их законные места, не забыв их также тщательно очистить от крови, а также выкинуть ногти девушки, предварительно завязав прозрачный мешочек где они находились; они набрали воздуха и облегчённо вздохнули, рассевшись там, где было ближе всего — Уиллик на полу коридора возле уборной, а Мэг — на одном из стульев у стола в гостиной.

Прошло немало времени, и они так и продолжали молчать, хотя впервые за прошедшие сутки остались наедине. Почему — известно лишь им самим, как слугам и как отдельным личностям. Впрочем, некоторые тайны в скором времени будут раскрыты, и многое станет явным, а нечто… покроется слоем пепла, сажи и пыли навсегда — отныне оставшись загадкой, ведь последний момент для раскрытия всех тайн… сторонним наблюдателем был упущен.

Продолжение следует…

[Заявление автора:

Я, Иван "TeoN7" Мясников, категорически осуждаю противоправные и омерзительные действия двух конкретных персонажей по именам Гародъ и Марианна, причиняющих продолжительный и многократный непоправимый моральный, душевно-психологический и физический вред другому персонажу (приходящейся им родной дочерью, чьё имя в тексте не упоминается во избежание случайных совпадений с именами реальных жертв) данной вымышленной истории, и призываю вас быть человечными и нравственными, используя описанную в истории ситуацию как стимул борьбы против подобного безобразия, не имеющего абсолютно никакого права на оправдание и какой-либо иной точки зрения априори в реальной жизни и обществе. Да прибудет с вами Бог. Аминь].