- Сегодня чувствую себя, как пятнадцатилетний юнец, - сказал Ален, когда утром мы встретились в кухне. – Готов проскакать пятьдесят миль – и даже без коня!

Он был уже в верхней одежде и натягивал перчатки.

Я собиралась жарить гренки к завтраку и взбивала яйца.

- Это благодарность? – спросила я, глядя на него через плечо.

- Да, это она, - ответил Ален, и его обычно суровое лицо смягчилось. – Когда я вижу тебя утром в кухне, в этом фартуке… - он замолчал, продолжая смотреть на меня.

- Чем он вам не нравится? – я отложила вилку и взяла нож, чтобы нарезать хлеб.

- Все нравится, - сказал он глухо. – Мне пора. Я на день уеду в Ренн. Ты хочешь...

Масло шипело на сковородке, и я не расслышала вопроса.

- Что вы сказали, милорд?

Он оказался за моей спиной быстро и бесшумно, я наступила ему на ногу, когда сделала полшага назад.

- Ой! – я тут же отшатнулась и потеряла равновесие.

Рука графа обхватила меня вокруг пояса, не давая упасть. Его горячие губы коснулись моего виска, отчего я вздрогнула и выронила нож.

- Ты хочешь что-нибудь, Бланш? – спросил граф. – Вчерашняя ночь стоит подарка. Проси всё, что пожелаешь.

- В самом деле – всё? – уточнила я.

- Да, - в его голосе мне почудилась настороженность.

- Купите тёмной патоки, - попросила я. – Хочу испечь сладкий пирог.

Он хмыкнул, но не отпустил меня, а только прижал крепче:

- Куплю патоки, но это не подарок. Чего ты хочешь для себя?

- Для себя, милорд?

Масло уже горело, а мы стояли рядом, и губы графа почти касались моей щеки, повергая меня в такое смятение, что путались мысли.

- Ты единственная осталась без новогоднего подарка. Я тебе должен. Чего там хотят женщины? Новое платье, ожерелье или серьги… Проси, я куплю всё, что пожелаешь.

Я словно наяву услышала голос матушки: «Если он будет делать тебе подарки… а про графа говорят, что он щедр, когда хочет наградить за преданную службу… то не становись на дыбы. Принимай все, что он захочет дать, и проси большего. Это не постыдно, Бланш. Женщина имеет право требовать, потому что теряет больше». Должна ли я воспользоваться моментом и попросить что-то ценное? Может и правда – изумрудное ожерелье?

- Это так важно для вас? – спросила я. – Подарки за оказанные услуги?

- Да, - ответил он резко и вдруг отпустил меня.

Первым делом я бросилась выливать горящее масло, а потом обернулась к графу, терпеливо ждавшему ответа.

- Итак, вы выполните любую мою просьбу?

- В разумных пределах, - тут же уточнил он.

- Уже торгуетесь, - пожурила я его. – Что ж, разумные пределы принимаются. Я прошу, чтобы вы разрешили мне поездку в ле-Анже. Я возьму экипаж, поеду в торговый квартал и сделаю несколько покупок. Которые вы, разумеется, оплатите.

Лицо его стало непроницаемой маской, и он бросил, собираясь уходить:

- Купи всё, что посчитаешь нужным. Я заплачу.

- Но это еще не всё, - сказала я ему вслед.

Граф медленно обернулся:

- Не всё?

- Я прошу разрешения взять с собой Гюнебрет. Мне бы хотелось проехаться по торговым лавкам вместе с ней. У вашей дочери нет ни единого приличного платья, не говоря о накидках, туфлях и нижнем белье. А ведь она уже выросла. Еще год-второй, и вы будете подыскивать ей мужа. Вам не стыдно, что невеста ходит, как замарашка?

- Ты хочешь сделать покупки для Вамбри? – спросил он, словно отказываясь верить моим словам.

- Для Гюнебрет, - поправила я его. – Привыкайте называть свою дочь её настоящим именем, а прозвища оставьте… для шоколадниц.

- Но ведь она…

- Я не держу на нее зла, потому что прекрасно понимаю её чувства. Покажите мне хоть одну падчерицу, которая любит мачеху? А вам тем более грешно сердиться на родную дочь.

Граф вышел из кухни так стремительно, что это, скорее, походило на бегство. Я не поняла его решения насчет дочери, но после завтрака ко мне подошел конюх и сообщил, что все готово к поездке в ле-Анже, и что в сопровождение нам граф отрядил двух слуг. Мне очень хотелось узнать, кого должны были охранять слуги – нас от отчаянных людей или меня от Гюнебрет. Но так или иначе, я взбежала по лестнице, как на крыльях, и постучала в комнату Гюнебрет. Никто мне не ответил, я взялась за ручку и обнаружила, что двери не заперты.

- Можно войти? – спросила я.

Снова тишина, и я испугалась: а вдруг Гюнебрет совершила какое-нибудь безумие после вчерашнего?

Комната была пуста, и я на мгновение похолодела, вообразив самое страшное, но со стороны кровати послышался шорох, и я увидела дочь графа, сидевшую в уголке постели.

- Зачем пришла? – спросила она, поняв, что обнаружена.

- У меня для тебя новости, - я села на краешек постели.

Гюнебрет демонстративно отвернулась.

- Твой отец разрешил взять карету и отправиться за покупками. В расходах он тебя не ограничивает, поэтому давай напокупаем тебе модных нарядов, чтобы ты была самой красивой на новогоднем балу.

- На новогоднем балу? – спросила она, скорчив рожицу. – Каком-таком балу?!

- Видишь ли, я хочу устроить приём для всех знатных людей Ренна…

- Совсем совесть потеряла! – Гюнебрет соскочила с кровати. – По какому праву ты здесь распоряжаешься?!

- Неужели ты против праздника?

- Конечно, против! – закричала она, топнув в сердцах. – Не желаю, чтобы они приезжали сюда – эти злыдни! И ты убирайся вслед за ними! Ненавижу вас всех! – и она вдруг расплакалась, а потом, застыдившись своих слёз, села на кушетку перед зеркалом, закрыв лицо руками.

Я вдруг поняла, как нелепо она смотрелась в нежной спальне, которую я устроила для нее. Тролльчонок в постели принцессы – какое смешное и жалкое зрелище. И конечно же, сама девушка это прекрасно осознавала.

- Гюнебрет, милая, - я встала за ней и дотронулась до её плеча, желая утешить, но она скинула мою руку, и я предусмотрительно отступила. – Почему ты всех ненавидишь? И меня… Я ведь ничего тебе не сделала…

- Сделала! – закричала она ещё громче, теперь глядя на меня в зеркало. – Ты отобрала у меня отца! Он никогда так ни к кому не относился! Всё время спрашивает о тебе! Где Бланш? Как вы поладили? Что сказала Бланш по этому поводу? А по тому? Меня тошнит от одного твоего вида! Ты считаешь, если красивая, то можешь воровать чужих отцов?! И сейчас хочешь устроить прием? Чтобы выставить меня перед всеми посмешищем? Отец меня прячет, а ты решила поразвлечься?!

- Всё не так… - попыталась переубедить ее я, хотя от ее слов сладко дрогнуло сердце.

Неужели и правда?..

Но с собственными переживаниями пришлось повременить, потому что Вамбри снова залилась слезами и выпалила:

- Ненавижу тебя!

Поколебавшись, я коснулась ладонью ее макушки. Гюнебрет свирепо дернулась, но когда я погладила её по голове снова, уже не стала противиться.

- Ты несправедлива к отцу, - сказала я мягко.- Он всё равно любит тебя больше всех. Неважно, кто рядом с ним, жёны приходят и… уходят. А ты всё равно останешься его дочерью. Навсегда…

Она заплакала ещё горше, но огрызаться не стала. Я осмелела и обняла её, прижавшись к черной лохматой макушке щекой.

- Успокаивайся, умывайся, и мы поедем за нарядами. Ты смуглая, тебе очень пойдет яркий розовый цвет. В розовом будешь выглядеть, как цветок.

- Не буду! – она вырвалась из моих объятий и пнула скамеечку для ног, да так, что скамеечка ударилась о стену.

Швыряться мебелью у Конморов, похоже, было семейной чертой. Я подумала, что будет, если падчерица швырнет эту скамеечку мне в голову.

- Не буду, как цветок! – вопила Гюнебрет, размазывая слезы по бледному лицу. Нос её покраснел и распух, и сама она напоминала взъерошенного птенца – ещё не оперившегося, но уже выброшенного из гнезда в полет. – Что толку наряжаться?! Я некрасивая! Об этом все говорят! Даже на охоте, когда я бью больше всех дичи, королевой выбирают какую-нибудь красотку, вроде тебя!.. И танцевать я не умею!..

- Танцевать! – всплеснула руками. – Да я обучу тебя этому в два счета! Ты научишься очень быстро, поверь мне. Я ведь видела, как ты убегала, когда забросала меня снежками у пруда. Не всякая красотка может двигаться с такой грацией. Научишься танцевать, и на балу затмишь всех.

Она замолчала, глядя на меня недоверчиво, приоткрыв рот. Я протянула ей руку, и Гюнебрет, поколебавшись немного, приняла её.

- Садись, расчешу тебе волосы, - я усадила её перед зеркалом и взяла гребень. – Знаешь, - начала я, расчесывая черные жёсткие пряди, - я тоже очень долго считала себя дурнушкой…

- Ты?! – фыркнула Гюнебрет.

- Просто мои старшие сестры очень красивы. Они высокие, белокурые, у Констанцы синие глаза, а у Анны прелестные ямочки на щеках. Представляешь меня рядом с ними? Маленькую, чёрную. Матушка долго убеждала меня, что каждый человек красив по-своему, но я ей не верила. Потому что о моей красоте говорила только она.

- Ты красивая, - буркнула дочь графа.

- Нет, не красивая – милая, - возразила я. – Но разве это плохо? Ты тоже милая. Надо только показать людям твою миловидность, а не прятать её.

Гюнебрет с сомнением посмотрела на себя в зеркало, словно примеривая мои слова к себе и раздумывая – говорю ли я правду. Но спорить она не стала, и когда моя падчерица была причесана и умыта, мы отыскали более-менее приличную одежду, в которой можно было появиться в городе. Всё это время я болтала, убеждая девушку, что некрасивых людей не бывает:

- Взять хотя бы твоего отца. Он похож на тролля, не правда ли? Но разве ты думаешь об этом, когда смотришь на него? Нет, вовсе нет. Он благороден, учтив, он статен и силён, и у него очень красивые глаза. Смотришь в них – и улетаешь в другой мир. У тебя его глаза, Гюнебрет. Такие же пронзительные, прозрачные. Однажды мужчина посмотрит в них – и улетит в мир твоей души, в мир твоего сердца.

Ах, как билось мое собственное сердце, когда я произносила эти слова…

Заказывая мебель и обои для графского замка, я уже посещала ле-Анже, и торговцы знали меня. Гюнебрет же была в новинку, и невозможно передать словами, что выразили лица модисток из швейного квартала, когда я почти затолкала её в лавку мадам Левелье.

Сама хозяйка лавки вышла нам, чтобы поприветствовать миледи графиню и… «милую девушку». Гюнебрет готова была провалиться сквозь землю, но я ничуть не смутилась.

- Мадам Левелье, - сказала я твёрдо, - нам надо превратить эту милую девушку в красивую. Нас интересуют дюжина домашних платьев, платье для прогулок с накидками и муфтами, пять нарядных платьев и одно – для торжественного вечера, чтобы все посмотрели и ахнули.

- Такой большой заказ… - пробормотала хозяйка, скользя изумленным взглядом по фигуре Гюнебрет.

Наверняка, модистка думала, что я взяла под опеку какую-нибудь девчонку из трущоб. По известной причине, я промолчала об истинном положении Гюнебрет, а сама она не произнесла ни слова, пока её раздевали, наряжали в тонкую батистовую рубашку и делали соответствующие замеры.

- Праздники закончились, - сказала я мадам Левелье, - поэтому надеюсь, что наш заказ вы выполните быстро. Скажем, за неделю…

- О! – выразила удивление мадам, но кивнула. – Да, вы правы. Сейчас с шитьем поспокойнее, а у девушки прекрасная фигура, проблем не должно возникнуть.

- Одно платье подберите из готовых и подгоните на ней прямо сейчас, - продолжала я ставить условия. – Мы уедем в нём же. Кроме того, возьмём уже готовую муфту и накидку.

- О! Вполне разумно, - согласилась мадам.

- Насчет бального платья… - я задумалась, разглядывая модели, выставленные на витрине, - наверное, что-то легкое, двухслойное, с шифоном. Я думаю о темно-розовом или бирюзовом… Что скажете?

Оглядев Гюнебрет пристальным взглядом, мадам Левелье тоном, не допускающим возражений, изрекла:

- Жёлтый. Обязательно жёлтый. С отделкой цвета бронзы.

- Вы уверены? – я сомнением посмотрела на представленные модели – желтого платья не было ни одного. – Разве жёлтый прилично надевать молодой девушке?

- Мы подберем бледно-жёлтую ткань, - объяснила мадам и добавила, понизив голос: - Нам недавно привезли с юга чудесный выщипанный шёлк! Вы увидите его и влюбитесь – он легкий, как лён, но струится, как горная вода. Она будет в нем божественна!

- Полагаюсь на ваш вкус, мадам, - сказала я учтиво, - но тогда сделайте два платья. Одно – как считаете нужным, а второе – из темно-розового или бирюзового шелка.

- Вы не доверяете моему вкусу, миледи?!

- Ни в коем случае, мадам Левелье, - ответила я учтиво, - просто я вспомнила, что нам предстоит два праздника – новогодний бал и двенадцатая ночь. Поэтому, будьте добры, два платья.

Мадам вздернула пышный подбородок:

- Как вам угодно! Но вы увидите её в платье, которое вижу я, и поймете, что её цвет – жёлтый.

Когда Гюнебрет появилась из-за ширмы, где на ней подгоняли платье, мне оставалось только всплеснуть руками. Куда девался тролльчонок?! Теперь перед нами была по-настоящему милая девушка. Короткие волосы были аккуратно уложены и завиты на горячий металлический прут, и только стоптанные башмаки, видневшиеся из-под нежного платья в черно-голубую клетку, выдавали прежнюю Вамбри. Девушка была широка в кости, но сложена на удивление ладно, и точно подогнанное платье прекрасно подчеркивало это. Даже бледное личико Гюнебрет посвежело и похорошело на контрасте с голубой тканью.

- Чудесно, мадам! – восхитилась я. – Все, что вы делаете – самого лучшего качества!

- Мне польстило бы, будь вы в этом точно уверены, - произнесла мадам кисло, и я поняла, что она не может забыть моих сомнений по поводу жёлтого платья.

- Но вы же сможете доказать, что мои сомнения ошибочны? – я улыбнулась самым добрым образом, и мадам Левелье тоже не смогла сдержать улыбки, а модистки захихикали. – Счёт отправьте милорду графу, пожалуйста.

- Это несомненно, - ответила мадам, а её девушки набросили на плечи Гюнебрет бархатную накидку на стеганом подкладе и принесли маленькую меховую муфту на цепочке, чтобы вешать на шею.

- Тебе самой нравится? – спросила я падчерицу, поворачивая ее к зеркалу.

Она довольно долго разглядывала свое отражение, гладя дрожащими пальцами то платье, то муфту, то касаясь завитых локонов.

- Юной леди надо делать пышную прическу, - сказала мадам Левелье многозначительно, - чтобы скрадывать носик, - она коснулась пальцем своего носа, который был внушительных размеров.

А уж прическа мадам могла поспорить пышностью с лисьим хвостом.

Губы у моей падчерицы вдруг задрожали, а глаза наполнились слезами.

- А вот плакать не надо, - поругала я с нарочитой строгостью, вытирая ей щеки. – Слёзы портят цвет лица.

Она быстро закивала, так не произнеся ни слова.

- Юная леди очень молчалива, - заметила мадам, самолично укладывая в сундучок тончайшее белье и нижние сорочки.

- Украшение юной леди – скромность и молчаливость, - напомнила я.

- Ах, да, - согласилась мадам. – Всего доброго, приезжайте к нам ещё, миледи. Вместе со своей милой подопечной. Платья будут направлены вам в конце недели, - мадам Левелье проводила нас до выхода и придержала двери, выказывая высшую степень почтения.

Потом мы с Гюнебрет посетили лавку башмачника, где приобрели пару изящных дамских зимних сапожек и заказали еще полдюжины башмаков на все случаи жизни. А потом заехали в лавку сладостей и накупили шоколадных конфет и прочих вкусностей, чтобы сравнить их с теми, что готовила я в лавке Ренна.

- Твои вкуснее, - изрекла Гюнебрет, доедая десятую конфету.

- Согласна, - ответила я, - эти сладости… как бы сказать?.. недостаточно изысканные для таких утончённых леди, как мы.

Девушка фыркнула и взяла ещё одну конфету.

Мы ехали в открытых санях, закутанные в теплые накидки, с закрытой жаровней в ногах, да еще и укрывшись медвежьей шкурой, и ели конфеты и сладости, что приобрели.

Навстречу нам попался отряд королевских гвардейцев, и добрые сэры не оставили нас без внимания, раскланявшись с нами (не сходя с коней), и припомнили строки любовной баллады, в которой говорилось, что бретонские девушки подобны цветам, но они лучше цветов, потому что зимой расцветают еще ярче.

Гюнебрет, которой подобная галантность, очевидно, была в новинку, смотрела на меня с таким ужасом, словно ей предстояло одной идти на медведя. Хотя я была уверена, что перед медведем она спасовала бы меньше.

- Сейчас ты будешь часто слышать подобные слова, - посчитала я нужным сделать ей внушение, когда гвардейцы удалились, и поймала себя на мысли, что повторяю слова своей матушки. – Потому что мужчины увидят в тебе девушку, невесту. Не всегда эти слова будут искренними – будь к этому готова. Ты очень богатая невеста, и многие мужчины будут сражаться между собой, чтобы назвать тебя своей. Надо понять, кто будет сражаться за тебя, а кто – за твоё приданое. И тут главное – не ошибиться. Но я уверена, что твой отец не ошибется, - успокоила я Гюнебрет, когда она запаниковала ещё больше. – И не надо так бояться. Город и люди не страшнее диких зверей. Ты ведь не боишься, когда охотишься?

Гюнебрет покачала головой.

- Вот и здесь – та же охота, - я улыбнулась, чтобы мои слова не прозвучали слишком зловеще. – Только без арбалетов и луков. И никому не позволяй называть себя Вамбри. Ты – Гюнебрет де Конмор! У тебя такое красивое и древнее имя!

Она вдруг отложила очередную конфету и зарылась в накидку по самый нос. Я подумала, что перестаралась со нравоучениями, поэтому замолчала и сделала вид, что увлечена городом, рассматривая дома, лавки и памятники.

Когда мы выехали за город, рука Гюнебрет вдруг нашла мою руку под медвежьей шкурой и крепко пожала.

- Я не хотела убивать тебя, - пробормотала девушка, готовясь снова разреветься. – Не знаю, что тогда на меня нашло. И я чуть с ума не сошла, когда ты подарила мне кинжал. Как будто обо всём догадалась…

- Всё забыто, не плачь, - утешила я её, ответив на рукопожатие. – Я прекрасно тебя понимаю. Кто знает, как бы я поступила на твоем месте.

Мы так и ехали в Конмор, держась за руки. Мордашка Гюнебрет выражала умиротворение и довольство, а у меня на сердце было неспокойно. Кто знает, как сложится её жизнь с новой женой отца? Оставалось лишь надеяться, что леди Милисент будет добра к падчерице. Возможно, мне удастся поговорить с ней, чтобы объяснить, как вести себя с дочерью графа? Да, поговорить. Обязательно. А она должна всё понять. Ведь вряд ли Ален выбрал бы себе в жены женщину, неспособную к пониманию. Наверняка, дама его сердца так же добродетельна, как и красива.

Гюнебрет уплетала конфеты, посматривая по сторонам, а я почувствовала, что зимние картины меня совсем не радуют. Красивая и добродетельная будущая графиня де Конмор лишила меня радости, даже не зная об этом.

Граф де Конмор вернулся поздно ночью, но я не ложилась спать, чтобы встретить его. Графа опять ждали массаж и горячая ванна, и он ничего не имел против.

- Говорил с Чендлеем, - рассказывал мне Ален, пока я массировала ему спину. – Вроде и умный, а вроде и не совсем. Отправил бочки с сидром к королевскому двору и в охрану поставил только четырёх человек.

- И что же? – спросила я, хотя королевские бочки были где-то за гранью моего мира.

- До столицы доехали лишь пятьдесят, - фыркнул граф. – Из восьмидесяти семи.

Я тактично промолчала, понимая, что он не просит у меня совета, а только хочет выговориться.

- Сказал, чтобы возместил убыток, а он начал петь, что ему не хватает денег на житьё, где уж там оплачивать королевский сидр! – он уткнулся лицом в перину и замолчал, пока я массировала его шею.

Прошло несколько минут, прежде чем граф снова заговорил:

- Как съездили в ле-Анже?

- Все прекрасно, милорд, - коротко отчиталась я. – Только боюсь, мы разорили вас еще больше, чем вы лорда Чендлея.

- Я у него ни монеты не потребовал, - грубо ответил граф. – Заплатил сам и пообещал ему голову оторвать, если подобное повторится.

- Вы очень добры, - подтвердила я.

- Боже, какие у тебя волшебные пальчики, - простонал он, когда я начала массировать ему шею и затылок.

- Милорд, вас массирует вовсе не бог, а грешница Бланш, - пошутила я.

- Язвочка Бланш,- поправил он меня, и по голосу я поняла, что он улыбается. – Значит, Вамбри понравилось?

- Гюнебрет, - поправила я его. - Да, она в восторге от поездки. И нам бы хотелось попросить вас кое о чем…

- У тебя с ней не было хлопот? – спросил он. – После того, что эта девчонка устроила, я убить был её готов.

- Не надо так переживать за меня, через год ваша дочь обо мне и не вспомнит. Но вы правы, недоразумения между нами выяснены. И мы хотели бы попросить у вас разрешения устроить прием на Двенадцатую ночь…

- Ты не понимаешь, - сказал он глухо, пропустив мимо ушей мои разговоры про приём. – Я беспокоюсь за тебя, но я беспокоюсь и за Гюнебрет. Ты же слышала про Удушеную Даму. Глупая легенда - не такая и глупая. Мой предок женился несколько раз, чтобы разбогатеть, и если жена не желала становиться монахиней, чтобы дать ему свободу, он её убивал. В конце концов, покончил с собой. Что это, как не дурная кровь? А вдруг Вамбри унаследовала ее?..

- Милорд, - сказала я твёрдо, ничуть не сомневаясь в правдивости своих слов, - Гюнебрет не такая. Никакой дурной крови. Она похожа на вас, она вас любит. Она очень страдала, когда решила, что вы отвернулись от неё из-за меня. Вы сами виноваты, что не уделяли ей внимания, заигрывали со мной при ней. Вы допустили, чтобы она превратилась в сущую дикарку и решилась на такой отчаянный шаг. Она страшно боится вас потерять, а вы словно нарочно отталкиваете её. Столкнуть вас с лестницы она никогда бы не осмелилась, но ей нужно было выплеснуть на кого-то свою обиду. К сожалению, подвернулась я. Но грешно было бы казнить ее за это. Сегодня она попросила у меня прощения, она плакала…

- Ещё бы ей не просить прощения и не плакать, - хмыкнул Ален. – Под угрозой порки и не то сделаешь.

- При чем тут порка? Если я поверила ей, то почему не верите вы в её раскаяние?

- Потому что вспоминаю про Эстер, - мрачно ответил мне муж. – С ней Вамбри не ладила еще почище чем с тобой.

Я замолчала и замерла, оглушенная чудовищным предположением. Леди Эстер уезжает в горы. Вамбри – охотница. Леди Эстер находят со сломанной шеей. Все думают, что она упала с лошади, что произошел несчастный случай… Если бы я свернула себе шею, падая с лестницы… То подумали бы точно так же.

- Нет! – воскликнула я. – Это не может быть правдой! Я не верю, что Гюнебрет способна на убийство. Несчастный случай – вот что это было. Надо узнать, где Гюнебрет была в это время.

- Считаешь меня совсем дураком? – спросил граф. – Конечно, я всех допросил. Никто не видел её. Сама она сказала, что гуляла с собаками.

- Всё равно не верю, - сказала я, возвращаюсь к массажу. – Она не смогла бы носить это в себе столько времени. Я мало знаю вашу дочь, милорд, но мне она кажется бесхитростной и несчастной, а не злобной и коварной.

- Ты и правда так думаешь о ней? – спросил он хмуро.

- Я не думаю, я уверена. И ещё уверена, что вы тоже не виноваты в смерти леди Эстер.

Ален промолчал, и я добавила:

- У каждого из нас своя судьба. И где прервется наш жизненный путь – решают лишь небеса. Оставьте уже прошлое прошлому, и разрешите праху покоиться с миром, а душам вкушать вечное наслаждение. Не вините себя, не подозревайте Гюнебрет. Живите дальше, и живите с радостью. Но вы не ответили, что насчет бала?

- Какого бала? – тут же спросил мой муж, и я поняла, что он не против переменить тему.

- Который мы хотим устроить с Гюнебрет через неделю, - напомнила я. – Бал. Приём. Здесь, в Конморе. Я хочу пригласить гостей из Ренна и из ле-Анже, если не возражаете. Ваша дочь должна общаться с людьми её круга, с девушками, близкими ей по возрасту, а не гонять собак.

- А что говорит она? Не помню, чтобы хоть раз она высказала желание принять гостей или посетить чей-то дом.

- Теперь у неё есть такое желание. И ещё. Почему бы до бала вам не объявить праздничную зимнюю охоту? И не подарить дочери красивое дамское седло?

- Да она не ездит в нём!

- Просто подарите, - сказала я, больно его ущипнув.

Он вскрикнул и засмеялся.

Я массировала его до тех пор, пока он не уснул. Окликнув мужа пару раз и убедившись, что он спит, я загасила свечи, укрыла его и, повинуясь неожиданному порыву, поцеловала в обнаженное плечо.

- Спокойной ночи, Ален, - прошептала я и на цыпочках покинула спальню.