Акт первый: Разношёрстные пути.

Глава 2: Поучительная история странного торговца.

Однажды в детстве, во время одной из своих вылазок за столичные стены — в деревенские просторы, — я решил влезть в очередную для своего мозга авантюру.

Мне нравилось познавать новое.

Потому, когда я в очередной раз проскользнул мимо купеческой тележки сбоку, с левой стороны, где обычно, возле стены стоял тот безответственный и любящий отлынивать сторож, я решил сразу не бежать в деревенские просторы, как это обычно делал.

Я встал по внешнюю стену ворот и на этот раз захотел компании в моём путешествии.

Не знаю — настигло ли меня тогда сиюминутное чувство одиночества, или же обычная любознательность, но я знал, что этот торговец не задержится в столице, и как завершит дела — вновь пройдёт через пропускной пункт и отправится на лошадях, тянущих всю ту же повозку с грузом внутри. Это был тот же торговец, что и тогда, — в мою первую вылазку наружу.

Тогда я не задержался там надолго, и уже на обратном пути видел торговца, который отправился в ту сторону, откуда приехал. Я лишь надеялся, что и в этот раз будет также.

Мне, ребёнку, было просто-напросто интересно, что перевозят, устают ли лошади, чем они питаются, как он сам относится к своей работе, испытывает ли привязанность к животинкам и многое-многое, что хочется знать юному и пытливому уму.

Я, само собой, готовился к холодному отказу и грубым речам — даже, возможным выкрикам в сторону солдат с призывом арестовать меня, шляющегося бедняка, портящего вид на врата, — как зазнавшиеся люди с деньгами наверняка подумали бы.

И потому меня, опасавшегося чего-то подобного, прислонившегося к стенам, рассматривающего небеса и струящиеся по облакам лучи солнца, невольно обдало холодом — и в действительности был лёгкий ветерок, обдувавший мою разодранную рубаху, и, в действительности, — неравномерный поток путников, направлявшихся через врата, который, тем не менее, состоял не только лишь из людей моего достатка, и чем разительнее был этот контраст, тем взгляд тех становился ещё более уникальным и экзотичным по отношению ко мне.

Я ощущал себя голым и крайне неуверенным в себе, ибо даже сам не до конца понимал, зачем вообще стоял здесь — тем более прямо у самих врат.

И в те моменты, когда не видел никого на горизонте — на ухоженной дороге, уходящей вниз и направо, за видимую каменистую породу — я поглядывал на пару одиноких домиков, стоящих подле лесочка чуть вдали, по правую сторону врат.

Были также и очень красивые скалы, стоящие очень далеко, но вид которых даже отсюда завораживал, но меня никогда не интересовала природа настолько сильно, нежели общество, люди, идеи, принципы, мораль и всё, что с этим связано. Ведь от этих знаний, в том числе зависит, смогу ли я выжить.

Честно, когда я вспоминаю конкретно эту историю, даже сейчас, будучи в гораздо более лучшем положении, не могу в полной мере понять — смогу ли я хоть когда-то насладиться естеством природы, или же меня всегда будут преследовать призраки прошлого.

Так вот… простоял я тогда, наверное, дольше обычного?.. Честно, нельзя сказать объективно, ибо в первый раз я не стоял, как сейчас, и меня не обуревало беспокойство пытливого ожидания — рассказ для другого раза. Так что… наверняка прошло времени не больше, чем тогда, ибо торговец всё же вышел за стены, очевидно завершив здесь свои дела.

Сидел он на этот раз один, на месте возничего, и управлять повозкой и ладить с лошадьми у него получалось хуже, чем у его напарника. Мимолётная мысль вдруг проскочила, получалось ли у него лучше торговать, или и в этом он провалился, но я отбросил её, очистив разум.

Скорость повозки была небольшая, и пока он не скатился по склону и не ускорился, я — неспешно подойдя — спросил:

— Дядюшка, а дядюшка, простите за внезапность, а расскажите о своей работе!

Моя непосредственность ошарашила его.

Подходит, значит, к вам какой-то ребёнок-бродяга с щенячьими, искренне-интересующимися глазами, и внезапно спрашивает это, поджав приподнятые руки в локтях с повисшими запястьями, — я бы точно удивился.

Честно, по его виду изначально нельзя было сказать, что этот торговец какой-то высокомерный или неотёсанный, так что наверняка это было одной из причин, почему из всех торгашей я решил познакомиться именно с ним, ведь изначально, завидев его издалека, не распознал на его лице всё тех же сложных эмоций, что видел на вечно-напряжённых лицах людей в столице и за её пределами. Он всегда имел расслабленный вид. Меня это очень удивило, когда впервые завидел его на контрасте с другими людьми

Единственное, что меня заставило испытать странные чувства, так это его одежда, которая всегда выглядела на нём абсолютно несоответствующе. Я не мог сказать, что именно было в ней не так. Честно, я и сейчас, спустя года, до сих пор не понимаю, ибо… выглядела она вполне обычно, но… честно, не знаю. Времени прошло много — может, я забыл некую деталь, а чувства и эмоции остались, проследовав вместе со мной сквозь года.

Но, в любом случае…

К счастью или к худу, я не прогадал насчёт него, ибо ответил он мне тогда так:

— Слушай, парниша…

С неловким смехом он почесал затылок — перхоть слетела с волос.

— …Я, конечно, понимаю, что дети в наше время пошли очень странные, но, честно, не знаю, что тебе на это ответить.

Без лишних промедлений, он тут же продолжил:

— Ты или просто отшибленный, или невинно-любознательный, — он улыбнулся.

По его виду и безэмоциональности, с которой он в буквальном смысле выплёвывал слова, я не мог понять, что из этого правда, а что ложь.

При произношении слова «отшибленный» у других людей наверняка бы это сопровождалось внешними эмоциональными признаками, но он был напрочь безэмоционален.

У меня было не так много случаев общения с людьми. Я обычно за ними наблюдал. Так что меня в тот момент разрывало, насколько помнится, от несоответствия слов, его внешнего вида и — как мне показалось — искусственных эмоций.

Я на тот момент не знал таких слов, как «мимика» и её тонкости и признаки принадлежности людей к тем или иным «видам», так что он для меня казался таким же странным, как и я — наверняка — для него.

В моменте я не рассуждал так подробно, но те странные ощущения, что и при первом взгляде на его лицо, усилились. Мне стало крайне некомфортно находиться возле этого человека. И я не знал причин. Это тревожило.

И мои опасения частично подтвердились через пару мгновений, когда моё выражение лица под воздействием тех мимолётных, опасливых мыслей стало ещё более отчётливым — оставалось лишь догадываться, каким оно было, раз он отреагировал следующим образом:

— Слушай… Если так хочешь узнать… — он широко улыбнулся, смотря на меня пустым взглядом «на тысячу ярдов». — То залезай давай. Среди груза не будет тесно. Не сомневайся.

Я отклонил предложение «этих» безумных глаз и рта, выплёвывающего слова этим жутким, пустым голосом сквозь «гнилые», частично отсутствующие зубы. Я не запомнил его лица — наверняка толстое, с парой волосинок на голове, но точно не уверен — впрочем, конкретно с ним это не важно.

После того случая я видел его, проезжающим через пропускной пункт столицы, только трижды. В последний раз он задержался намного дольше обычного.

Дело было ночью.

Я, как и всегда, спал на улице, относительно недалеко от врат.

Хоть и угол обзора не позволял видеть всё, что происходило внутри пропускного пункта, я видел стража, который стоял по левую сторону, возле каменистых ступеней, ведущих к служебной двери — к лестнице на башню и стены.

Врата уже давно опустили.

Стража сменилась на чуть более старых мужчин из ночной смены.

Всесторонне-настенные, развесистые фонари светили.

Тяжёлые двери, ведущая одна — в подвальное помещение, а вторая — на одну из башен и стену, были заперты на ключ. Ответственный за исполнение этого предночного протокола, более высокого звания, кажется, давно ушёл домой, само собой, с ключами.

Хоть и стражи стояли на посту, никто в разумном уме не ждал гостей. Все, само собой, «ждали» злоумышленников, но уж точно не городских жителей, и не приезжих… но это произошло — на всё той же повозке по просторной площади неторопливо ехал тот торговец.

Я не сразу того заметил, ибо пытался уснуть, но, кажется, ехал он со стороны центральной дороги — из основного района-центра города, который, в отличие от наружных каменистых стен с поддерживающими по периметру деревянными балками, как я уже давно успел удивиться, целиком состоял из дерева — абсолютно все дома.

Поскольку я после того удара по башке потерял память и очнулся посреди столицы, для меня было абсолютно всё в новинку, а спрашивать местных — спрашивал, но никто меня всерьёз тогда не воспринимал и все как один бурчали что-то невнятное.

Почему именно вкрапления дерева во всех каменных структурах, и почему, например, целиком не сделать всё из камня или из дерева — для меня это была загадка.

Сейчас-то я уже всё знаю, но в детстве для меня это было сродни какому-то великому секрету, о котором все почему-то молчат и смотрели на меня тогда как на абсолютного идиота.

Как же забавно сейчас вспоминать всё это. Жаль, что их задумка с вкраплениями дерева выгорела, не оказавшись эффективной, а то лично для меня камень в детстве произвёл такое впечатление — с ним все постройки выглядели так круто, и очень жаль, что нигде больше такого не увидишь — столица была единственным оставшимся местом, которое, на удивление, держалось за эту идею настолько долго, несмотря на нервные крики горожан.

Действительно… я их понимаю. Хах-ха-ха… ха… Каким же я был глупым в детстве…

Хах. Ладно, что-то я переключился. Пора покончить с историей торговца, свидетелем которой ненароком стал.

Торговец приближался. Я услышал, открыл сонные глаза, посмотрел, и потом уже услышал нервный крик сторожа, ибо повозка торговца слишком сильно разогналась в какой-то момент.

Сторож немедленно вышел на дорогу, попытался докричаться, как-то перекрыть ему дорогу — впрочем, безнадёжно — лошади «плевались», «гоготали» и будто бы «кричали» что-то невнятное, несясь тому на встречу.

И, в общем…

Ха-ха-ха-ха… Как же это забавно вспоминать.

Перед тем, как раскрыть следующие подробности, мне следует отметить одну деталь: пропускной пункт — это по сути довольно широкий, вмещающий в себе несколько грузовых повозок, и не очень высокий тоннель, — эдакий проверочный пункт, чтобы разгрузить, осмотреть груз на потенциальное нарушение правил, передохнуть всем чутка и вновь отправиться в путь.

Каких-то особо крупных прецедентов (по крайней мере на моих глазах) не было, так что и все стражи довольно сильно со временем расслабились, что, к сожалению, вышло им боком.

Как я уже упоминал — городские стены из камня, они и сами по себе довольно неплохо могли бы держаться, если бы не одно огромное «но», всем прекрасно известное, кроме меня на тот момент, так что их дополнительно обнесли деревом — и вертикально, и горизонтально, и, на удивление, они неплохо держались продолжительное время, но горожане не смирились с этим и предсказывали падение камней, дополняя, что уверены, что упадут либо им на дома, либо на них самих во время прогулки.

И тот самый пропускной пункт-тоннель тоже был дополнительно закреплён деревянными балками и внутри, и под «крышей», и снаружи.

В общем…

Сторож был на тот момент один — он вышел на дорогу и вовремя прыгнул в сторону от несущейся повозки и лошадей, сумев спастись.

А другой сторож куда-то отошёл на тот момент, и единственное, куда он мог слинять — просто шастать по улицам города, ибо ключи от подвала и от башни и прохода на стены (слава «ему») были у того «ключника», и двери были заперты, и никто не пострадал, за исключением многочисленных дозорных, дежуривших на самих стенах, зайдя на них через другие башни по внутренним лестницам.

Торговца мне по итогу не было жалко. А вот лошадей — да.

Это не было широко известно, но те, кто знал, после «этого» происшествия и его смерти рассказали всем об «этом» — я об этом моментально узнал и, сначала побледнел, но поняв нечто ещё — гораздо более важное лично для меня — рассмеялся во весь голос, ибо это была очень трагичная история с хорошим концом, поскольку я наконец-таки узнал причину вечного недовольства на лицах горожан, и в тот момент я был рад за них, что одна из их главных головных болей была решена навсегда, ведь власти наконец-таки смирились с тем, что камень ни в коем случае нельзя использовать, и после того случая они и вправду снесли все стены и построили их заново — теперь целиком и полностью деревянные, — уж лучше страдать от извечных пожаров, чем жить в страхе перед возможными землетрясениями и последующим падением камней на голову, конечным итогом оного — размозжённые черепа и разрушенные дома.

А, кстати — забыл за темой настроения людей, тревожившей меня сильнее, рассказать не менее важное:

Торговец был очень плохим человеком, который был целиком и полностью, «скажем», ответственен за жестокие и долгие смерти десятка столичных и деревенских детишек, и его повозка так или иначе была задействована, но об этом умалчивали даже те, кто знал о смертях детей — мне больно вспоминать подробности, оные я узнал, так что не буду изгаляться над собой и вспоминать дальше.

Но, даже с учётом того, что дело было ночью, где ни единой души на улицах столицы, внезапно — на громкий шум, прежде всех остальных — пришёл тот человек более высокого звания, казалось, до этого ушедший спать, и с каждым своим шагом вдоль центральной улицы столицы, оказывался всё под более пристальным и многочисленным взглядом горожан, выглядывавших из своих домов на громогласный грохот; грузная охапка ключей у пояса того многозвучно звенела, словно это пастух зазывал к себе заблудших животинок, светя перед собой крохотной, домашней свечницей, да пытаясь бороться с лёгким, но неуёмным ночным ветром, пытавшимся и простудить того, да и потушить светило, что пытался само собой предотвратить он, прикрывая свет тряпкой, да и ветер от себя хоть как-то отгоняя, спросони не успев нацепить свою форму как положено — тяп-ляп.

В общем: шёл он мучительно быстро, и ещё быстрее, когда за поворотом центральной улицы, выйдя на площадь, смог таки разглядеть, что произошло, — глаза того были безумны. Впрочем, и неудивительно, что он не обратил на меня — бедняка, главного свидетеля, спящего на улице — внимания, тут же опрометчиво ринувшись к шатающимся стенам, кои таки сумели кое-как удержать те деревянные балки, что само по себе удивительно. Впрочем, если что-то не предпринять — сами наутро упадут, уже окончательно.

Но вывод напрашивался сам: это нужно прекращать. И этот случай — последнее, учебное предупреждение. Ибо дальше будет явно худо.

В общем… Тот человек высокого звания созвал людей, послав ночного дежурного за ними от своего имени по делу об экстренном происшествии, и те перекрыли все подступы к внешним вратам, прогнав и меня — в сторону главной площади, что находилась дальше и чуть выше, по центральной столичной улице.

Поначалу я тогда думал, что экстренные указы — как я потом узнал — капитана стражи городских врат, были продиктованы его опасениями о будущем этих стен и всеми возможными последствиями их падения, но… когда меня прогоняли, прихватив за шкирку, я заметил краем глаза, как капитан спешно бежал сквозь тоннель, пиная — очевидно — обвалившиеся камни с потолка, да ещё и успев прихватить труп того торговца, и куда-то спешно отнёс его.

Площадь у врат была достаточно большой и длинной, а потому эта картина отчётливо запечатлелась у меня в памяти, ибо несли меня на всю её сквозь — естественным образом близясь к её центру, ведь намеревались «бедняка на площади» кинуть на другую, центральную площадь, а дорога к ней была по центру этой.

Да, понимаю, что разум человека в экстренной ситуации всегда работает странно и хаотично, но даже так мне казалось, что это было уж слишком странно, и потому все их действия отпечатались у меня надолго.

Но, что ещё страннее — ни о каком грузе в повозке наутро не сообщалось, и любые вопросы об этом сбрасывались со счетов. Зато вполне подробно отвечали на многие другие, менее значительные.

Ха-а… ладно.

Стражей я тогда не винил, ибо был ребёнком и не особо понимал, как торговцу удавалось во время этих кратких поездок проворачивать с детьми такое, но, повзрослев, осознал подлинную трагедию и злодеяния не только торговца, но и стражей, закрывавших глаза на делишки капитана стражи врат.

Двух стражей, работавших на непосредственно вратах (не учитывая всех дозорных) в ту ночную смену в последствии «убрали» — никто не знал подробностей «чисток», да и в принципе никто не обратил внимания на их пропажу, ибо в столице шла большая стройка новых стен с участием столичных жителей, во время которой все опасались проникновения либо разбойников/любых других преступников, либо диких лесных животных, либо нападения кого бы то ни было ещё, включая тогдашнего меня, следившего за настроениями в столице и так или иначе естественно перенимавшего их, но, однажды вновь повстречав тех людей, что некогда поведали подробности истории с торговцем таким же людям, как они — обычным городским жителям — я не увидел на их лицах, как мне казалось, облегчения, оное было бы логичным чувством, а увидел лишь тлен и мрак — самое настоящее отчаяние.

Но тогда я не придал этому значения — ведь остальные люди хоть и были обеспокоены, но были безумно рады колоссальным переменам в столице, даже если то пусть и только новые стены, ведь сами эти изменения уже давали им надежду на остальные перемены, о которых они грезили, и потому всецело этому способствовали в меру своих сил и повседневных обязанностей.

…Но, впрочем, не хочется портить счастливый финал этой истории, но голод, повсеместная нищета и бандитизм так и остались на повестке дня.

К сожалению.

И я этому, незнаючи, потворствовал, выполняя задания той гильдии, как только достаточно повзрослел.

Но, впрочем, это очень долгая история, которую только лишь и остаётся, что разбирать по маленьким кусочкам — неторопливо и с чувством.

И перед тем, как я в полной мере и в необходимом темпе начну её разбирать, есть ещё парочка небольших, поучительных историй, которые мне бы хотелось упомянуть, ведь это были — по сути — мои самые ранние воспоминания после злополучного удара по моей башке и потери памяти в самом раннем детстве, и эти события повлияли на меня, научив многому — бесценным урокам. И о них и пойдёт речь в дальнейшем.

Продолжение следует…