Бартоломей не нуждался в вере, ибо каждое мгновение он ощущал движения ангелов.

Мы смеялись над ним, когда он пытался нам об этом сказать, хоть и должны были быть слугами Бога, и через некоторое время он сдался и начал держать всё в себе.

Спустя года, когда земля начала уходить под воду, я попытался найти его, в надежде, что его взгляды смогут привести меня к вере. Он переехал из города в отдалённую деревню, нуждавшуюся в священнике. Люди говорили мне не идти. Некоторые дороги смыло дождями, говорили они, всю долину тоже скоро могло затопить…

Но за этими предупреждениями было что-то ещё; что-то в Бартоломее их пугало. «Не подходи к нему» - казалось, они говорили это. – «С ним что-то не то.».

Мы уважаем людей, верящих в Бога, но человек, утверждающий, что видел его – сумасшедший. Всё-таки, большинство таких людей на самом деле сумасшедшие. Так что мы продолжаем жить, считая Бога абстракцией, чувством, утопией, которую мы однажды достигнем… но не чем-то реальным. Не чем-то, что существует в нашей жизни.

Представь себе, будто ты можешь говорить с Богом. Не так, как мы делаем это во время молитвы, попрошайничая под пустым небом и отчаянно надеясь, что каждое случайное событие – что-то вроде ответа, что-то вроде знака; нет, представь, будто ты можешь смотреть ему в лицо – и будто он может тебя видеть. Представь себя в комнате с Богом, кто находится не в твоей голове, не во всём, а прямо перед тобой, отдельное существо.

Он настолько же стар, как и Время. Он убил миллиарды людей и триллионы триллионов животных. Он создал пожары, землетрясения и штормы, а теперь он топит весь мир. Он создал жизнь. Он создал смерть. Он создал всё, но решил создать всё именно так. Мир агонии и горя, превосходства и надежды.

Что бы ты мог сказать такой сущности? И если бы оно что-то сказало тебе, смог бы ты хоть когда-нибудь понять? Или даже единственный взгляд на него уничтожил бы тебя?

Бартоломей ушёл из города в поиске мира. Его ангелы испортили его своими речами, и он надеялся, что где-то между реками и деревьями их голоса смешаются с песнями птиц. Я следовал дороге, приведшей его в долину в старой, наполовину сломанной машине, которую я одолжил у Якоба, но, если там когда-то была природная, успокаивающая красота, она потерялась в непрекращающемся дожде. Нежные реки стали бурными потоками, и единственные попадавшиеся мне люди уезжали из деревни.

Когда я спрашивал насчёт Бартоломея, все они отвечали одинаково: «Разве ты не знаешь, что он сделал?». Некоторые люди злились на него за преступления и желали ему смерти; другие жалели его, всего лишь хотели, чтобы его поймали. Но найти его было невозможно; он ушёл в дождь, плача и крича Богу.

Я подумал о возвращении. Машина еле справлялась со всей водой на дороге, и я не хотел умирать, но слова одного человека про церковь Бартоломея заставляли меня ехать дальше. Возможно, я думал, что смогу найти причину, почему Бартоломей всё это сделал. Человек, которого я знал, был очень сострадательным, даже когда мир относился к нему жестоко, как обычно и было.

Как мы обычно относились к нему.

Я помнил, что Бартоломей был художником, невероятно талантливым художником: его картины поражали своей насыщенностью, своими золотыми цветами и процессиями крылатых фигур, заставляющими вспоминать иконы восточных церквей. Возможно, раз уж его никто не слушал, его рисунки стали единственным способом высказать мысли, наполняющие его разум.

Когда я вступил в церковь Бартоломея, я наконец осознал величину его таланта и глубину его сумасшествия. Весь её интерьер, от стен до потолка, был одной, выдающейся картиной непревзойдённой красоты и ужаса.

Богатыми оттенками золотого и красного, прерывающимися извилистыми, переплетающимися фигурами глубочайшего чёрного цвета, он изобразил всю силу небесного видения. Когда я это увидел, я упал ниц; не было никакой другой допустимой реакции. Затем я увидел надпись.

Маленькими, нежными буквами, она перетекала от фигуры к фигуре, кружась вокруг комнаты и поднимаясь к самому потолку. Невозможно было определить точное начало, так что я выбрал случайную точку и начал читать.

Вот, что там было написано:

Демона нельзя судить. Он существует с начала времён, и он понимает Пути Господни так же хорошо, как и любой ангел. В каждом ужасе он постигает красоту. Это не ошибка его зрения; это разоблачение ужасного величества Бога, Его намерение было таково. Он создавал рога демона так же аккуратно, как он создавал крылья для ангелов, чтобы они могли исполнить его желания на Земле.

Демона нельзя ненавидеть, ибо он действует по своей природе, служа красоте. Демон мудр своей глупостью, чист своей импульсивностью. Демон несёт страдание, но не страдает сам. Когда орёл разрывает плоть голубя, он подтверждает славу Царства Божьего.

Демона нельзя жалеть, ибо он не сломлен; он целостнее всего в рушащемся мире ангелов. Демон зол, но активное зло лучше пассивного добра.

Я говорил с демоном множество раз с того времени, как начался Потоп, и он поделился своей инфернальной мудростью. Цена была ужасной, но демон не ощущает сожалений, ибо он служит Богу.

Ангелы действуют так же, как они поступали всегда; они слуги вечности. Всю жизнь я хотел их понять, но, в итоге, их слова бессмысленны. Их красота великолепна, их силу невозможно измерить; но они позволят миру погибнуть.

Демон – существо Энергии: он поглощает, он уничтожает, он изменяет. Из-за его понятия изменения, он видит правду, невидимую для ангелов. Демон знает, как спасти мир – и он рассказал мне.

Но я всего лишь человек. Песни ангелов оглушают меня, мудрость демона поджигает меня. Я хочу быть целым и свободным, чтобы моя душа была легче пера, не быть отягощённым этими бесконечными видениями. Я не могу выдержать вес правды, каждый день я молю Бога об освобождении. Почему для этого выбрали меня?

Я остановился читать здесь. Шторм пробил одно из окон, и я осознал, что должен был уйти как можно раньше.

Но текст продолжался – там было намного больше. Что ещё там было написано? Мог Бартоломей говорить правду? Знал ли он, как спасти мир? При любых других обстоятельствах это казалось абсурдным, но в той церкви, окружённый той великолепной картиной, я почти поверил ему.

Или это было просто оправдание, способ Бартоломея объяснить все его преступления, сделать себя жертвой вместо виновика. Или ещё проще: он сошёл с ума, и всё это ничего не значило.

Всё-таки, какой Бог мог открыть путь к спасению подобному сломленному человеку, что совершил такие ужасные дела? Это казалось плохой, жестокой шуткой. Но, возможно, ответом было: Бог, требующий смерти собственного сына.

Всё это не имело смысла, или если имело, правда была слишком болезненной, чтобы признать. Я понимал желание Бартоломея быть освобождённым.

И всё же… красота того, что он создал, превосходство тех златых картин… как мы могли отрицать всё это? Что если это было проявление желания Бога? Что если это было чудо?

К моменту, когда я добрался до города, вся долина была похоронена под водами.