***Вначале радио, опять анекдот.***

Мужчина идёт к доктору: "Доктор, жизнь жестока, в ней нет смысла, помогите мне."

Доктор говорит: "***Что-то на испанском, я не понял***, очень смешно."

Мужчина говорит: "Доктор, мир тонет, в Вашей шутке нет кульминации."

Доктор говорит: "Жизнь - шутка, а в смерти вся соль. Когда ты её понимаешь, она смешная."

Мужчина говорит: "А что если я её не понимаю?"

Доктор говорит: "Да все её понимают!"

***Здесь сильную роль играет игра слов, на английском get it значит и понимать, и получать её. Мне шутка понравилась, хаха. Дальше идёт речь рассказчика.***

Не было ни еды для голодных, ни убежища для бездомных. Мертвяки плавали по улицам, а богачи молились в своих пентхаусах. Зато тюремная система продолжала работать.

Я не был против своего заточения; я убил человека, и, что хуже, я не жалел об этом. Ужас в его глазах, то, как он кричал во время падения, не желая принимать судьбу, им же данную другим - этого хватило, чтобы сдержать остальных от самоубийства. И я был... в порядке.

Когда они бросили меня в мою камеру, я посмеялся;  смех был горьким, но, в то же время, я чувствовал странное умиротворение. Возможно, я был сумасшедшим: так же, как и Бартоломей, возможно это был мой путь.

Мне снилось лицо Саймона, хотя, иногда он был и Томасом. Его крик отдавался болью в моем теле, но не сожалением.

Остальные заключённые были в ужасе, убеждённые, что, рано или поздно, нас бросят, оставят тонуть в камерах. Наверное, они были правы, но, всё же, я чувствовал себя спокойно, отрешённым от их мыслей. Я ни разу не подумал, что был в шоке. Я думал, что испытал озарение, и может, это оно и было: их не отличить.

Я был уверен, что скоро найду Мэтью или Джона. Я решил искать моих забытых друзей; теперь мой путь был определён, и какая-то сила вела меня от одного к другому. Или так мне казалось в моём безумии.

Тюремщики меня ненавидели, они ненавидел всех, хоть и знали, что ограничивать другого человека в свободе, даже обоснованно - это всегда грех. Заключенные, с другой стороны, зная, что даже худший преступник может быть спасен, относились ко мне с почтением и сдержанностью.

Однажды, один из старых заключенных подошёл ко мне. Он хотел спросить меня о моей вере. Он был искренним, но я засмеялся, узнав его. Это был Мэтью.

Когда он понял, кем я был, и я рассказал ему, как очутился в тюрьме, Мэтью был ошеломлён. он не верил, что я совершил настолько серьёзное преступление; мы не виделись десятилетиями, но он сказал, что знал меня достаточно хорошо, чтобы знать, что я не совершу что-то настолько неправильное.

Я сказал ему, что точно убил его, но не был уверен в неправильности этого.

"Разве ты не веришь, что жизнь свята?" он спросил меня. Я сказал, что верю в это больше, чем когда-либо; поэтому я и убил его.

Но что насчёт Мэтью? Моя история была серой; я хотел знать его. Когда я видел его в последний раз, он бросил своё обучение и веру. Как он оказался здесь?

Его глаза отдалились и он начал говорить.

Мэтью всегда был в сомнениях. Мир казался слишком жестоким, чтобы позволить существование великодушного бога; его мать умерла в его молодости, и хотя он надеялся, что она была в раю, довольно часто он думал, что она гниёт в земле. Он иногда представлял её разлагающийся труп, и затем, страх такой силы поглощал его, единственное, что он мог сделать - взять ближайшую библию и молиться. Он принимал веру, потому что та позволяла ему идти дальше, однако, он всегда ощущал, что был самозванцем.

Он думал, что посвящая свою жизнь Церкви, он сможет избавиться от сомнений, что мучали его, но он чувствовал себя как в ловушке. Вера делала его существование терпимым, но он хотел жить - полюбить, завести детей, быть человеком мира, не только человеком Бога.

Так что он ушёл. Он думал, бросить Церковь будет сложно, но это оказалось просто. Он почувствовал себя легко, будто снял огромный груз с плеч. А затем он встретил Мэри.

Мэри была библиотекарем, и Мэтью был сражён, как только встретил её. Она была красива, она была умна, и, что лучше всего, она была смешной. Он никогда не встречал никого, кто заставлял его смеяться так много, или кто оживлял его разум так, как это делала она. Каждый разговор был маленьким танцем, и он замечал, что разговаривает с убеждённостью, которой раньше не было. В малейшей шутке, произнесённой между любовниками, было больше правды, чем тысяче проповедей.

Он испытал всё, что вера должна была предложить, от экстаза к миру, просто находясь в её присутствии. Его жизнь имела смысл, имела цель. Он чувствовал это больше, чем любой духовный зов.  Когда они были вместе, он знал, где он должен быть. Он не был просто лучшим человеком, он был иным человеком, способным на величайшие деяния доброты и альтруизма.

Были циники, говорившие, что это только похоть, или что с годами эти чувства погаснут. Но циники были не правы, как всегда, и Мэтью любил свою жену каждый день на протяжении её жизни.

И затем её жизнь прервалась.

Вот так просто, внезапно, он стал одиноким. Её вещи остались, её запах парил в доме, но её самой не было.

Он чувствовал, будто его разум поделился надвое; реальность больше не имела смысла, и правда, что у него была, не могла сойтись воедино.

Он знал, абсолютно точно, что теперь она была ничем. Больше он её не увидит. Она мертва, и всё, чем она была, стало в безмолвным, бессмысленным веществом. Она гнила в своей могиле как его мать, его отец и как все поколения людей до них.

Он также знал, что она всё ещё существовала. Он не верил в душу, он верил в Мэри. их связь не была разорвана; он чувствовал её постоянно. И он знал её; он мог представить её; иногда, по ночам, он чувствовал, что мог почти прикоснуться к ней.

Он не верил, что увидит её снова, но не мог смириться с её смертью. Он отказывался принимать её; вообще, мысль того, что хоть кто-то, даже сам Бог, может разорвать их связь, оскорбляла его.

Иногда, когда люди говорили ему забыть, он злился, разгневанный из-за трусливой глупости принятия чего-то такого ужасного. Это должно быть неприемлемо, говорил он. Принятие смерти не было мудростью, оно было предательством.

Иногда он думал о самоубийстве, и, если бы он был уверен, что это приведёт его к его жене, он бы не сдерживался. Но он всё ещё хотел жить, потому что... что ещё у него было?

И так он продолжал жить, странно, механически, кормя себя, потому что останавливаться чувствовалось неправильно, дыша, потому что он не хотел отдавать это вселенной. И затем континенты начали тонуть, и всё рухнуло, а он продолжал жить, потому что Мэри разозлилась, если бы он позволял себе голодать, и потому что смерть забрала у него достаточно.

В итоге, его арестовали за мародёрство затопленного супермаркета и отправили в тюрьму из-за банок с тунцом. Бог может и мёртв, но Маммон был жив, и его политика была без исключений.

Мэтью надеялся, что у меня могли быть ответы, что у меня может быть способ собрать все куски во что-то цельное. Но я хотел верить, что он был следующим шагом на моём пути, что что-то, что он скажет, оправдает мои действия. Потому что не важно, что я говорил себе, я видел лицо Саймона в своих снах, и боль никуда не уходила.

Так мы и сидели, два старика в тонущем мире. конец был близок, но мы отказывались умреть. В нас не было веры, но мы верили.

Жизнь была святой. Смерть была врагом. Но что из этого значило, если бой был уже проигран?

Даже у любви нет власти над морем, и в конце, море поглотит всё.