Стала Настасья приглядываться, что и когда соседи делают. Что они делать начинают, то и девочка делает. Они огород копать да поля пахать – и она копает. Они картоплю сажать – и она садит. Плохо, криво да косо, ну уж как выходит. Пришло время и тын обкашивать. Соседи косят, у всех уж красота наведена, а Настенька все к косе примеряется. Серп боле не берет – прошлогодних насмешек хватило. А с косой как справиться, ежели она сама косы той меньше? Ходила она вкруг косы, ходила, вздыхала. Ну, вздыхай не вздыхай, а делать надоть, никто за нее не сделает. Ухватилась Настенька за косу, нос ей кверху задрала да давай махать ею! Помахала вдоль тына, обернулась – Господи! Верхушки у травы кое-как сшиблены, вся трава погроблена, что не погроблено, то затоптано… Не пойдет косьба такая!

Плюнула Настасья, косу бросила, пошла в дом. Огляделась, подумала… Взяла свою куклу, что мать ей когда-то шила, в узелок увязала да пошла в деревню.

Пришла к Павлу. Тот как раз тын свой ремонтировал. Подошла, поздоровкалась, как положено, поговорили маленько о том, о сем, о делах, о посадках…

– Дядька Павел, ты прости меня, закрутилась я совсем, с рождением дочери тебя и не поздравила. Вот, пришла ошибку исправить. Пускай растет девка здоровой да крепкой, бед не знает. А вот и подарочек ей небольшой, – и куклу протягивает.

– Спасибо, Настена, – взял куклу Павел, в усы усмехаясь – ясно же, что девке не младенец надобен, просто как подлезть, не знает, задобрить пытается. Видать, помощь сильно потребна, не то б не пришла – гордая больно, вся в отца. – Передам я твой подарок, и слова добрые передам, а то, хошь, и сама ступай, на дитятко погляди, да дар свой отдай. Тока мала покамест еще Олена, чтоб в куклы-то играть.

– Мала не стара, подрастет еще, – улыбнулась Настена. – Ты не серчай, дядько Павел, не пойду сама, время дорого. Уж солнце скоро в зенит войдет, а дела еще и не делались, – развела руками девочка.

– А чтож так? – пряча от девочки смеющиеся глаза, спросил мужчина, закашлявшись. – Спишь, небось, долго? Аль на речку купаться бегала? Поиграться-то каждому дитю охота.

– Дак то дитю, дядько Павел, – аж задохнулась от подобного предположения Настасья, встававшая с первыми лучами солнца и крутившаяся, словно волчок за своим хвостом – надежды-то ни на кого боле нет, сама не сделает – никто не сделает. – Некогда мне дитячьими забавами заниматься, да и выросла уж я, – свела бровки к переносице девочка.

– Ну, коль так, то мож помощь какая надобна? – едва не рассмеялся в голос Павел, глядя на насупившуюся девочку.

– Наука надобна. Научи меня с косой управляться, траву косить, – взглянула на него исподлобья девочка. – Не выходит у меня, как ни стараюсь.

– Ну, наука – то дело доброе. Коль не помочь, а научить просишь – завсегда время найдется. Пойдем, поглядим, чего не выходит.

Пришли. Глянул Павел на косьбу Настасьину, руками всплеснул.

– Энто ктож так траву-то попортил? – взглянул он на Настасью.

– Я попортила. Косить пыталась, да не выходит, – мрачно ответила девочка.

– Ну, показывай, как косишь?

Принесла Настасья косу, а Павел ее остановил.

– Стой, девк… Ты пошто отцовскую косу взяла? Не по росту она тебе, не смогешь ею косить. Ступай братову, маленькую отыщи. Завсегда сынам попервой маленькую косу делают, и отец твой братьям подобную справлял.

– Видала я ее… Тока маленькая она, долго я ею косить стану. Энта-то больше берет, – возразила ему девочка.

– Коса маленькая, да и ты не велика. А эта тебе не по росту. Гляди, она под мужицкий замах да рост налажена, потому бери братову, под тебя отладим, дак поглядишь разницу.

Послушалась Настасья, за косой поменьше сходила, принесла. Павел, прежде чем учить девочку, сперва лучок у косы под нее подладил. Девочка послушно бралась, как велел, замахивалась, как указывал. Как подладил косу ей под руку, отбивать стал учить. Показал, как надоть, дал самой попробовать, ошибки указал. Опосля правило нашли да брусок точильный, тож показал, что с ними делать, когда и как пользоваться, объяснил, все рассказал.

– Запомнила ли? – строго глядя на девочку, спросил Павел.

– Запомнила, дядька Павел, спасибо, – улыбнулась Настя. – А дальше как?

– А теперя встань вот так, косу ухвати, чтоб удобно было, и коси. Чего сгорбилась? Коса спину прямую любит. Плечи-то расправь, рукам свободу дай. Воот. Нос не дери так сильно, ровно косовище держи. Пятку прижимай к земле. Сильнее прижимай, не бойся. Не так, Настя, гляди, как надоть. Ты тулово-то поворачивай, а опосля уж шаг делай. Вот гляди. Поняла ли?

Через пару часов у девочки стало понемногу получаться. Пусть не идеально, но обкосить тын она смогла. Обрадованная Настасья зазвала Павла в дом, напоила чаем. Боле покоса она не боялась.

Год прошел, второй – и стало у девки хозяйство ладиться. И косить научилась, и с дровами уговорилась, чтоб ей привозили да кололи, и за лошадью ходить, и за поросятами, и деньга какая-никакая появилась – стала Настасья кружева плести, да рушники со скатертями цветными нитями расшивать. Мать у ней знатной кружевницей была, и мастерство свое дочерям с малолетства передавать пыталась. Вспомнила Настенька, чему мать-то ее учила. Сперва-то криво-косо получалось, а опосля ничего, набила руку, красиво выходить стало. Вот и плела, шила по зиме, да весной на ярмарке и продавала, а на вырученные деньги закупала, что ей надо по хозяйству, али нанимала кого. Мужики-то Настасью жалели и сильно уважали за самостоятельность да независимость, да за характер, потому часто за так помогали, кто чем может. Так и жила девка, да расцветала потихоньку.

Выросла Настена, сильной, уверенной в себе стала. Хозяйкой справною была. Жила она не богато, но и голодранкой босоногой тоже не сделалась. Раннею весною, покамест еще снег только сходить начинал, частенько в город ездила, рукоделие свое свозила. А то и молоко, и масло продавала - много ей одной было. Корову она себе год на четвертый прикупила на отцовы деньги – знала Настасья, где батюшка кубышку запрятал, да зазря не тратила, берегла, лишь в крайнем случае беря оттуда, а опосля потихоньку докладывая. Вот и на корову влезть пришлось, ну да то дело нужное, дело важное.

Так и выросла, расцвела девка. Красавицей выросла. Глазищи темные, строгие, глядит прямо, уверенно. Губы алые, не улыбчивые, но четкие, твердые. И следа капризности да мягкости на них нет. oqtQx9NMim Брови русые вразлет, чуть – и сдвинулись у переносицы упрямо. Нос прямой, аккуратный, словно скульптором вылеплен. Коса соломенная, светлая, словно поле пшеничное на свету искрами переливается. Спина прямая, строгая, руки с пальчиками тонкими, ловкими, шустрыми – кружева себя знать дали.

Стали к ней сватов с других деревень засылать – многие такую невестку себе заполучить желали, часто к ней сваты заезжали. Да тока Настасья взглянет на жениха, да чего сделать ему велит, да задания хитрые, трудные дает – мол, давай поглядим, на что ты сгодиться могешь. А коль с задачей управится быстро да ловко, возьмет да еще чего удумает, покуда не оплошает женишок. Тады и откажет – нашто мне неумеха надобен? Али с ходу вина пьяного предложит – коль возьмется женишок за рюмку – сызнова отказ – не стану всю жизню с горьким пьяницей мучиться!

Соседки частенько ей пеняли:

– Гляди, Настасья, так в девках всю жизню и просидишь! Женихов–то опосля мора куда как мало осталося! А к тебе уж отовсюду свататься приезжали. Где мужа брать станешь? Тута твоего возраста парней нету – всех мор повыкосил!

– Не останусь в девках, и на моем веку единственный встретится, что узду накинуть смогет. А на что мне слабый да убогий? Мне стена надежная за спиной надобна, чтоб поддержать мог, чтоб хозяином был. А такой, что в доме хозяином стать не сможет, мне и даром не надобен. Себе забирайте! – смеялась Настена.

– Да разве сыщется такой, чтоб на тебя узду накинул? – качали бабы головами. – Мягче надо быть, Настасья, ласковей, податливей, а ты уж больно много на себя берешь!

– А была бы я слабой да податливой, да не брала на себя столько, давно померла бы, – обрывала баб Настасья. – А вам, я гляжу, и заняться нечем, тока бы языки почесать? Ну чешите, чешите, мойте мне косточки, чище будут. А мне недосуг нынче – работа стоит, – и, махнув толстенной косой перед носом, шла по своим делам. 

Бабы, получившие отлуп, злились, шипели, а что с ней поделаешь? Управы на девку нету, сама себе хозяйка, даж и пожалиться на нее некому. Да и не боится Настасья никого. Так взглядом одним ожечь может, что не рад станешь, что и подошел. Многие и слова поперек ей сказать не смели. Тока коситься и оставалось.

А у девки и впрямь страха будто и вовсе не было. В город моталась на своем коне верхом – так-то быстрее, нежели в телеге, а кружева много места и не занимают. Да часто ездить туды стала – то кружева отвезть, то масла свежего барину снадобилось, то заказ забрать… 

Из городу и мужа себе привезла. Приехали единожды вместе, да к батюшке в церкву и отправились. Тот их вскорости и обвенчал. Вообще ждать полагалось, но оба так на него взглянули, да Настасья язычок свой не удержала:

– Нешто свадеб нынче много играют, ась, отец Сергий, что ты нас в воскресный день обвенчать не смогешь? Аль праздник великий какой станет? 

– Нет, Настасья, и свадеб нынче нет, и праздника великого тоже. Тока подумать вам надобно, взвесить все, решение ваше временем проверить…

– Проверено уж все давно, батюшка, – вступил и женишок. – Боле года проверяли. Ну, коль не желаешь венчать, что ж, знать, не венчаными жить станем. И греха на нас не будет – честь по чести в церкву явилися, честь по чести обвенчать нас просили.

– Пошто торопитесь? Вот осень настанет, дак и обвенчаетесь во Славу Божию, – склонил голову священник.

– Ну, нет, так нет, – спокойно сказала Настасья. – Пойдем, Фрол, завтрева в город съездим, тама и обвенчаемся. Пять имперских, конечно, жаль, но зато не в грехе жить станем.

– Пять имперских? – загорелись глаза у батюшки. – Пошто так много?

– Дак за срочность, батюшка, – усмехнулся Фрол.

– Дак ежели за срочность, я и за четыре имперских обвенчаю, – ответил священник. – К тому ж, приход-то, Настасья, твой тута.

– А Фрола – тама, – с улыбкой ответствовала Настя.

– Ну, коль в начале лета вам венчаться хочется, да в своем решении вы обои твердо уверены, дак в воскресный день и обвенчаю вас, – огладил бороду священник.

Обвенчались молодые скромно, свадьбу закатывать не стали. Обвенчалися, да жить стали. Народ только головами качал – уж и женишка Настасья себе выбрала! Парень-то мало того, что городской, дак еще и неказистый, худой больно, чуть ветром не качает, да прозрачный весь. Но старательный был, рукастый. И дом поправил, и дров запас – зимы на три хватит. И на покосе справился, и сена запас. А главное, на Настасью укорот нашелся – слушалась она его, и в мужицкие дела носа боле не совала.

А вскоре выяснилось, что сапожник он хороший. Сапоги шил. Столик даж с собой с города притащил. Неказистый такой столик, низенький, негодящий совсем, ножом весь изрезанный – ан нет, самый что ни на есть дорогой он для него был, берег он его сильно, дорожил.

Стали они вдвух жить. Зиму прожили, лето, а следующей зимой, Настена уж на сносях была, собрался он в тайгу, зверя бить. Ушел – и как в воду канул. То ли замерз, то ли шатун его задрал, то ли волки – кто знает? Но домой так и не вернулся.

Настасья родила в срок девку. Любила она ее без памяти, пылинки с малышки сдувала. Жила для нее, пискнуть любимому дитятку не давала. А назвала дочку Любавой. Окрестила в срок, как положено, да стала с дочкой жить.

Любаве уж пять годков исполнилось, когда однажды в начале осени влетели с утра в деревню уполномоченные представители большевицкого руководства и милиция. Собрали всех жителей, да рассказали, что 20 июля 1920 года Совет Народных Комиссаров РСФСР принял постановление «Об изъятии хлебных излишков в Сибири», по которому крестьяне обязаны были сдать все излишки хлеба прошлых лет и одновременно нового урожая. Кроме того, всё трудовое население с 18 до 50 лет должно было исполнять различные повинности: рубить и вывозить лес, поставлять подводы и т. д. Разумеется, бесплатно. За уклонение предусматривались строгие меры наказания вплоть до ареста и отправки на принудительные работы. Много они чего сказывали, а остальные уж свою «продразверстку» проводить принялись – по дворам шарить стали, лошадей в подводы запрягать, на те подводы зерно грузить, картоплю – у тех, кто выкопать успел, да и так шарить везде принялись и забирать, что понравилось. Народ, узрев творящееся на их дворах безобразие, слушать разглагольствования уполномоченных комиссаров дале не стал. Все бросились добро свое защищать да спасать. 

Поднялся по деревне шум великий: крики, ржание лошадей, мычание коров, которых с выпаса сгоняли к краю деревни, бабьи причитания, выстрелы…

Настасья, быстро сообразив, что с подворья у ней взять особо нечего – пару поросят если только – картоплю она пока не копала, зерно и сама покупала, да пока не успела. Деньги? Деньги хорошо спрятаны, не отыщут. Ценного у нее – одна корова да конь. Но Ветра еще отловить попробуй – чужим он не дастся, значит, надобно спасать корову. И, велев Любаве бежать домой и ждать ее в своей комнате, сама бросилась к корове. Но ее и прочих баб, с криками и причитаниями пытавшихся отбить своих кормилиц, безжалостно били палками и нагайками, отгоняя от скотины, которую несколько человек гнали в сторону Бережков. Оставшиеся всеми силами удерживали обезумевших баб, беспрестанно стегая их хлыстами и пиная упавших ногами. Угомонить толпу орущих и сыплющих проклятиями обозленных женщин, готовых вцепиться в глотки грабящих их комиссаров, удалось, только пристрелив пятерых, словно бешеных собак.

Звуки выстрелов напугали женщин, а вид убитых товарок, валяющихся в пыли, заставил замереть от ужаса на месте. На краю деревни вмиг наступила тишина, прерываемая лишь тихими сдавленными всхлипами.

Велев женщинам расходиться по домам и не мешать взиманию налогов, ежели им жизнь дорога, уполномоченные, сделав несколько предупредительных выстрелов в воздух, вновь направили револьверы на женщин. Те, не желая расставаться с жизнями, бросились врассыпную, чтобы вскоре вновь собраться у храма, в ужасе крестясь и глядя на расстрел всех священнослужителей, в парадных облачениях выстроившихся у входа в храм. Настоятель храма, старый батюшка Иоанн, уже лежал мертвый возле стены, а по белоснежной стене расплывалось кровавое пятно, смазанной полосой идущее к земле.

Настасья, поняв, что корову ей не отбить, бросилась домой. На подворье хозяйничали чужие люди в черных тужурках, выгребая остатки запасов. Не обратившей на них никакого внимания Настасье преградил дорогу один из мужиков, схватив ее за руку, развернув и прижав к себе спиной, нагло облапав другой рукой за грудь.

– Куда торопишься, красавица? Не ко мне ли? – дыхнул он на девушку перегаром.

– Пусти! – прошипела Настасья.

– Добром пойдешь, али тащить придется? – сильнее вывернул ей руку мужик.

– Добром. Пусти, кому сказала! – дернула зажатой рукой девушка и, почуяв ослабевшую хватку, резко вывернулась из лап насильника. Увидев довольную ухмылку на лице мужика, ласково провела по небритой щеке рукой, чуть притерлась к нему, и, размахнувшись, со всей силы зарядила ему коленом между ног. Плюнув на поверженного врага, тихонько воющего, согнувшись в три погибели, и прошептав: – Так тебе, тварь! – Настасья бросилась в дом.

Влетев в горницу встрепанной птицей, она скользнула безразличным взглядом по раскрытым сундукам и вывалившимся из шкафа вещам, и бросилась в комнатку дочери. Любавы там не было.

– Любава… – с замиранием сердца позвала мать, надеясь, что девочка, испугавшись, спряталась, и сейчас откуда-нибудь вылезет на ее голос. Но в доме царила тишина. – Любавушка, доченька… – снова позвала Настасья, схватившись рукой за пытавшееся выломать ребра сердце. – Любава!

Девочка не отзывалась. Проверив все укромные места, куда только мог влезть худенький ребенок, Настасья выскочила обратно во двор, и, ухватив все еще пытавшегося отдышаться мужика за грязные лохмы, задрав его голову, она закричала ему в лицо:

– Где моя дочь, ты, мразь недоношенная? Где моя девочка?

– Какая еще девочка? – с трудом проговорил мужик, держась за причинное место обоими руками. – Не было тута детей никаких…

– Я тебе, тварь, все причиндалы поотрываю и в глотку засуну, ежели ты до Любавы хоть пальцем коснулся! – шипела Настасья, все сильнее тянущая мужика за космы. – А ну сказывай, куда мою дочку дели? Добром сказывай!

Подвывавший от боли и ужаса мужик, глядевший снизу на озверевшую молодую девку со звериным оскалом на лице и сверкавшими яростью глазами раненой волчицы, вдруг дернулся в сторону, попытавшись вырваться из хватки чокнутой бабы. Снова получив с размаху ногой по прикрываемому руками причинному месту, тоненько завыл и рухнул на колени, удерживаемый от падения лишь Настасьиной рукой, крепко вцепившейся ему в волосы.

– Ну! – дернула рукой Настасья, и мужик взвыл:

– Не знаю! Не было тута никого!

Завидев бегущих к ним от амбара еще троих мужиков, Настена огляделась, и, заметив торчавший неподалеку в пне топор, которым она отесывала колья, метнувшись, схватила его, одним ловким движением выдернув из колоды и не отрывая злобного взгляда от замерших в растерянности мужиков.

– Не подходи! Порешу! – прошипела она, глядя на них потемневшими от ярости, почти черными глазами, в которых металось адское пламя.

Со стороны храма донеслись один за другим три выстрела, и Настасья вспугнутой птицей, выронив топор, бросилась к храму, уже на бегу толкнув попытавшегося заступить ей дорогу мужика так, что тот отлетел, сбив с ног своего товарища.