На мою измученную грудь, словно глыба заботливого ножа, легла вековая тоска расплывчатых сцен, набухших и пьяных, и понимание выплаканного ужаса последующих дней. Я с трудом раздвинул веки минувших слёз и сквозь тёмный провал безликой вселенной увидел черное небо распространённых формулировок. Над мёртвыми лицами кружили пыльные хоругви, вымпелы пустых надежд и перевёрнутые кресты утверждённых заблуждений. Пристанища пустых ритуалов неслись в пространстве и окурки новых жертв летали над пожухлой травой. Музыка трескучих надежд неслась сквозь бледную стынь — и так без конца. Небо нисходило на мою грязную душу молитвой смирения; Вот когда я окончательно понял, что счастье невозможно. И тогда я ощутил невыразимый вкус подлинных страданий. Это был тот самый утренний румянец разочарования, которым смыто всё, даже блеск великой победы распятых святых. Когда солнце скрылось за горизонтом брошенной костью, я лежал на сохранившейся земле благородных пыток. Свойственной боли больше не было, не было и солнечного зуда апрельского стыда. Был только сухой лист неизвестной скорби. В мёртвом покое спящей души застыли бронзовые символы моей судьбы — прошедшее и будущее, мёртвое и мнимое, несносное и сокровенное. Теперь я был готов к трезвому отчаянию логичной постели. Несмотря на всю тяжесть прошедшего года производственных ударов, у меня оставалась слабая надежда розовых воображений, которой я так и не сумел воспользоваться. Всю ночь я слушал шум осенней листвы, считая птиц, а потом уснул и проснувшись под утро, пошёл к тёмному водоёму, где дрожала на ветру редкая рябь серебряной зари. Мне показалось, если подойти к ней, то станет легче, и я шагнул к кромке воды. Она была холодна, как боль и словно излучала ту же илистую липкую боль, к которой я так уже привык. То же самое я чувствовал и по пути к пруду — скользящий шаг, дрожащая вода, быстрый невидимый бег мира, торжествующий, трагический и всегда безнадёжный. «Почему?» — задумался я. - «Почему мироздание бьётся о мой положенный порог, разрывая грудь и отрывая по кусочку осознанную печень, чтобы потом покорно умереть от боли и кровотечения?» В этом была великая и неизбежная тайна. Я оглядел небо и увидел в нём острые оскалы звёзд, обратившихся под покровом утра в небытие. Это было поразительно, но я решил, что небо перед самым рассветом решило вознаградить меня за мои мучения. А может быть, наоборот — это я пытался воздать небом за свои? Придя в себя, я пошёл назад в город. По дороге, сквозь рваные тучи иногда виднелось солнце, его лучи казались мне льдинками, чуть дрожащими на ветру. «Чёрт их разберет, этих людей, — думал я,— сидя в своей комнате и слушая тусклый шум в коридоре. Они то тоскуют, то смеются, а сами даже и не поймут, от чего они тоскуют. Такие разные, живущие в таких разных мирах, в которых всё смешалось. Они же ни во что друг друга не ставят. Как можно называть жизнью вечное скитание в поисках пищи? Жизнь — это когда у тебя есть выбор. Вот когда ждёшь чего-то такого, чего ещё нет. И вдруг да появляется. Но ведь некоторые из нас живут только тем, чем уже обладают, — а их счастье зависит от невозможности дождаться того, о чём ещё не подозреваешь. Жизнь и есть ожидание. Счастье и тоска. Смех и горе. Мерзость и очарование. Пустота и свет. В этом и состоит единственное чудо, которое может произойти с человеком. На этом строится мироздание, и каждый стремится как можно сильнее раскрасить его радиоактивностью эгоизма. Иногда это даже получается. Поэтому человек может ощутить счастье, которого до этого не знал — и понять, какого это быть счастливым. К счастью ведёт множество дорог. Каждая ведёт к обрыву, каждый поворот открывает новый шанс. Всё вокруг сделано для того только, чтобы нарушить покой и уверенность. Может быть, только поэтому мы так и живём. Вернее, не живём — перерождаемся. Каждый момент за бесценок волны. Мгновения вечности, дорогие всем нам… И почему они так ценны? И всё равно приходится мириться с унылым обликом каждого человека. Ведь хочется, чтоб он был другим. А для этого надо снова и снова переживать его боль».