Нам нравилось сидеть в «Кофейной лавочке», потому что располагалась она в самом центре города, но при этом была не особо многолюдной. Кофе здесь варили хороший, кухня тоже была неплоха, но ничем особенным заведение не выделялось, поэтому большинство деловых горожан и хипстеров собирались в соседнем здании, где самые свежие зерна для варки привозил лично владелец бизнеса. Нам же была важна спокойная атмосфера и возможность поговорить.

– Рассказывай, – я улыбнулся Лариске, которая многозначительно молчала и заметно ерзала, готовясь меня удивить.

– Во-первых, спасибо тебе, Мишка, за интересную историю, – девушка, наконец, перешла от подшучиваний и нагнетания интриги к серьезной беседе. – Я такой материал про ваш театр забабахала для второй части газеты – закачаешься! До пяти утра работала, не выспалась как сволочь… Да. А во-вторых, расскажу тебе первому еще до выхода номера. Как другу, естественно.

– Разумеется, – кивнул я, отмечая, что для человека, который провел почти всю ночь без сна, Лариска выглядела весьма свежо. А все потому, что подруга занимается любимым делом.

– Значит, история и вправду очень мутная, – девушка откусила здоровенный кусок чизкейка и продолжила говорить с набитым ртом. – В тысяча девятьсот двадцать четвертом тверской губернский театр закрыли после странного инцидента. Прямо во время спектакля – кажется, это был «Рассвет» Бебеля…

– «Закат» Бабеля, – я машинально поправил Лариску, невольно косясь на ее торт. Вроде бы недавно столько всего съел, а в животе опять урчит.

– Не суть, – мотнула головой подруга. – В статье у меня все правильно. Так вот, прямо во время спектакля на сцене подняли стрельбу – как пишут в архивах, «напала недобитая контра». Погибли актеры, вроде как даже кто-то из зрителей. Зачем только они театр атаковали, непонятно… Но один из пролетарских журналистов написал, что на спектакли чернь раньше не ходила, вот недобитки и решили показать рабочим и крестьянам их место. К счастью, в зале присутствовали милиционеры и сотрудники ВЧК, они дали вооруженный отпор бандитам. В итоге, когда кого перестреляли, кого поймали, выяснилось, что руководил атакой молодой режиссер Абрам Гершензон, который служил в театре. Его потом расстреляли за измену Родине. Как предателя и вражеского диверсанта в шкуре советского культурного деятеля.

Я слушал Лариску, и по спине раз за разом пробегали целые табуны мурашек. Все, что мне рассказала Элечка, сводилось к трагедии, после которой тверской академический, или губернский, как его тогда называли, закрылся на долгие сотню лет. А тут, оказывается, целый контрреволюционный заговор с кучей трупов! На общегосударственном фоне это, конечно, не Эсхил весть какая сенсация, в первые советские годы и не такое творилось. Но для нашего полумиллионного города подобное действительно было из ряда вон выходящим. И меня во всей этой истории сейчас волновала не столько связь с обществом масок, а то, почему о трагедии не принято вспоминать. Ведь не секрет же это – вон Лариска по моей наводке все в открытых источниках нашла. Хотя, с другой стороны, наш областной архив сильно уж открытым не назовешь.

– В общем, театр было решено перевести в другое здание, – продолжала тем временем Лариска, развернув ко мне ноутбук и жестом показав, чтобы я листал фотографии. – Типа чтобы не подвергать опасности людей. И возле нового театра, кстати, потом еще год милиция дежурила и чекисты в штатском. Это я уже у Куницына прочитала, он в восьмидесятых у нас разоблачительные статьи писал про советский строй. Но там такая чернуха, что просто спазм к горлу подкатывает… Ему, наверное, никто и не верил.

– А Куницын у нас кто? – поинтересовался я, параллельно сделав заказ и просматривая на экране ларискиного ноута черно-белые снимки, перемежающиеся со сканами старых газет.

Здание театра, перед ним старинный грузовик – кажется, АМО. Милиционеры в форме и красноармейцы в буденовках оцепили вход. Толпа, носилки, гужевые повозки с накрытыми простынями телами. Выгоревшие от старости газетные портреты заговорщиков, один из которых почему-то мне показался смутно знакомым. Впрочем, если учесть долгожительство обладателей масок… В моей голове сам собой складывался паззл, но пока что для него не хватало нескольких деталек, и тогда картинка была бы полной.

– Темнота ты, Хвостовский, – тем временем притворно вздохнула девушка. – Это же легенда калининской и тверской журналистики, он еще про инопланетян под Калязином и монстра на Селигере писал. А еще про тайный взрыв на атомной станции в Удомле. Это когда авария была на четвертом блоке, как в Чернобыле. Там штатная остановка реактора случилась, сработала автоматика, но информация просочилась в народ. Естественно, вой поднялся, и Куницын на этом хорошенько, как сейчас говорят, словил хайп. Мужик, вообще, хоть и беспринципный был, но в целом для того времени еще вполне адекватный.

– Понятно, – кивнул я.

Вот почему этой «легенде» никто не верил и статьи всерьез не воспринимал. Насколько я помню, в восьмидесятые было принято развенчивать старые мифы, а в девяностые газетчиков и вовсе прорвало. Родители часто приносили «Тверские скандалы», где рассказывались подобного рода истории – и про оборотней в рамешковских лесах, и про шабаш ведьм под Торжком, и про тайные эксперименты НКВД над крестьянами Бежецкого уезда, после которых те превращались в кровососов. Но ведь инцидент в академическом все-таки был на самом деле? И сказочник Куницын, получается, не врал в своих статьях? Ну, или по крайней мере в одной из них.

– А теперь по твоему Иванову, – выдернула меня из размышлений подруга. – Неплохой режиссер, по мнению критиков, ставил в Пензе успешные спектакли. В Твери с позапрошлого года, переехал, как сам говорит в дружеских кругах, на землю предков. У него то ли дедушка отсюда, то ли троюродная бабушка. В общем, ничего особенно интересного. Но зато интересно другое…

Я и впрямь было разочаровался в славном прошлом нашего Артемия Викторовича, но тут меня неожиданно будто током ударило. Вряд ли Лариска собиралась мне рассказать именно об этом, но я-то теперь, как ни крути, знаю больше, чем она. Я перелистал подборку немного назад и вновь остановился на газетной вырезке с портретами террористов и контрреволюционеров. На одном из них был изображен молодой человек, явно косящий под Троцкого козлиной бородой и круглыми очками, но заметно более круглый в лице. Присмотревшись, я чуть было кружку с кофе не уронил – сбрить растительность на подбородке, немного состарить и добавить веселья этому изможденному лицу, и вылитый Иванов! Качество у портрета чудовищное – все-таки старая фотография, к тому же дополнительно искаженная офсетной печатью и временем… Но сатир меня забодай, если этот Гершензон не копия Артемия Викторовича! Нет, разумеется, меня вовсе не удивил большой возраст нашего Иванова – с его-то маской я не буду сильно шокирован, если он родился еще в годы крепостного права. Но я-то думал, что у него здесь проблемы были на почве противостояния кланов, например, его подсидел Гонгадзе, и амбиции погнали относительно молодого Артемия Викторовича в другой губернский город. А тут такое!.. Артемий Иванов, он же Абрам Гершензон, предатель коммунистической идеи и недобитая контра, организовавшая нападение на пролетарский театр в советской Твери. Как вам такое, а? И я теперь даже не знаю, как на это, если честно, реагировать. Нет, мне плевать на все эти заморочки с идеологией, уверен, дело было не в них. Главный вопрос – что произошло на самом деле? С трудом верится, что наш режиссер действительно промышлял террором, и его после этого то ли простили, то ли перевоспитали… А то ли и вовсе он искупил свою вину годами забвения. Вряд ли же его на самом деле расстреляли – как же он тогда сегодня спектакли ставит? Или его все же стоит бояться, а вся эта история, о которой я не должен был узнать в обычных обстоятельствах, выглядит как предупреждение Эриний…

– Ты чего глаза так вылупил, Хвостовский? – видимо, все мое изумление отразилось на лице, потому что Лариска это заметила.

– Да я просто в шоке, что у нас такое вообще могло быть, – ответил я, качая головой. Раскрывать девушке истинную причину своего изумления, конечно, не стоит. Вряд ли она оценит историю с долгожителем-террористом, который сейчас под чужим именем служит в тверском театре. – Спасибо, Ларис, ты очень крутую тему раскопала. Но давай вернемся к самому интересному! Я правильно понимаю, что это еще не все?

– Конечно, нет. Иначе стала бы я тебя выдергивать… – начала она, сделав огромный глоток кофе. – Так вот, я не знаю, что ты пристал к своему Иванову, совершенно безобидный дядька, на мой взгляд. А вот кого, я думаю, тебе следует опасаться, так это Гонгадзе. Тут, в документах, фигурирует кто-то из его предков – то ли дед, то ли прадед…

Лариска повернула к себе ноутбук, пролистала несколько фотографий, нашла нужную, удовлетворенно кивнула сама себе и вновь поставила свой видавший виды «Асус» экраном передо мной. И на этот раз на меня смотрело черно-белое изображение Автандила Зурабовича, режиссера тверского ТЮЗа. И хоть подписан он был как «Гонгадзе И. З.», а не «А. З.», сомнений быть не могло – это один и тот же человек. Ну, для меня, конечно, сомнений не было, а вот моя подруга явно просто решила, что все это семейство на «Г» уж очень похоже выглядит. Забавно, как порой мы не замечаем тайну, даже когда она оказывается прямо перед носом.

– Я знаю, ты сейчас в недоумении, – продолжила рассказывать Лариска, приближаясь, видимо, к самому главному. – Я просто когда начинаю такое раскапывать, уже не могу остановиться… В общем, я напрягла тут одних уважаемых людей, и мне дали наводку. Тот Гонгадзе, который на фотках, после инцидента в академическом возглавил ТЮЗ. И все бы хорошо, но потом на протяжении чуть ли не сотни лет фамилия главного режиссера не менялась. Сначала Ираклий Зурабыч, потом Зураб Ираклиевич, а теперь – Автандил Зурабыч. Можно подумать, обычная театральная династия, которых у нас в каждом губернском городке по десятку, но тут всплывает кое-что еще… – тут Лариска неожиданно понизила голос и наклонилась над столом, подтянувшись ко мне поближе. – Как сказал мой источник, в советское время калининская милиция расследовала несколько убийств, связанных с ТЮЗом. Я подняла дела, и, как оказалось, там ни одно десятилетие не обошлось без пары трупов. Честно, Хвостовский, не знала, что театры – это такое опасное место! И пусть в итоге каждый из тех шестнадцати трупов, что я нашла, был записан на несчастные случаи, все равно мне совсем не спокойно. Не верю я в такие совпадения, и бумажки по каждому делу так ровно подобраны – словно не один заспанный следак в Твери их собирал, а целый отдел в столице. В общем, ты только не смейся… – Лариса протянула руку вперед сжала мои пальцы. – Мне кажется, тут у нас действует какая-то банда, и семейка Гонгадзе – одни из ее лидеров. Ты, конечно, скажешь, что жизнь – это не фильм, что я просто поддалась одному из своих вечерних детективов. Но как еще это объяснить? И это не один массовый расстрел при большевиках, как у вас в Академическом, а что-то действительно серьезное…

Выдав эту длинную и, самое главное, шокирующую тираду, Лариска вернулась на свое место и торопливо принялась упаковывать ноутбук в чехол, объяснив, что ей пора спешить на очередное мероприятие.

– Ларис, – теперь уже я поймал ее руку. – Я тебе верю, что тут творится что-то странное. Я поспрашиваю со своей стороны. А ты… Можешь пообещать мне, что не станешь сама просто так рисковать и подставляться перед Гонгадзе? Даже если мы оба и ошибаемся, и он никакой не бандит, ну зачем тебе это нужно? А если не ошибаемся, то в идеале бы тебе подготовить материал, но при этом еще и не пополнить коллекцию этих странных смертей.

– Не в первый раз замужем, Хвостовский, не пропаду, – Лариска вырвала руку.

– Ты не замужем! – я встал и посмотрел ей прямо в глаза. Черт, обычно же мы никогда не лезем в дела друг друга, а тут я вспомнил Капитана, представил, как легко он мог бы довести кого угодно до самоубийства, и понял, что не прощу себе, если из-за меня кто-то пострадает. – И ты ни разу не работала по делам с оргпреступностью! Ты же знаешь, что в тех же Штатах или Европе этим занимаются отдельные люди с серьезными бюджетами и серьезным прикрытием.

– Ну и зануда ты, Хвостовский! – Лариска снова отмахнулась, но теперь по ее взгляду, по еле заметному кивку я понял, что она меня услышала. – Зануда, но… Ты что, качаться начал?

– Нет, просто начал играть в группе, стучу палочками, – пошутил я.

Лариска хмыкнула в ответ, еще раз окинула меня взглядом, а потом со всех ног рванула к выходу – похоже, она на самом деле опаздывала на какое-то свое следующее интервью. Я тоже поспешил двинуться к выходу. Если Лариске было плевать на мои ароматы, то вот перед Викторией мне не хотелось бы ударить в грязь лицом, и душ для меня сейчас был местом первейшей необходимости. Прыгнув в подъехавшую за мной «Тойоту», старательно прижимая руки к подмышкам, чтобы не шокировать водителя, я прикрыл глаза и принялся размышлять.

Еще раз прокрутив в голове информацию от Элечки и Лариски, а заодно вспомнив архивные фотографии, я глубоко задумался. Банда Гонгадзе, как сказала моя подруга – это, конечно, перебор, но вот то, что Капитан через самоубийства легализует трупы тех, кто погиб в другом мире, я вполне допускаю. И… что-то не нравится мне статистика. С одной стороны, пара человек в десять лет – это не так уж и много, на дорогах гибнет больше. Но с другой стороны, лично я бы очень не хотел оказаться в числе этой «пары»… Монокль Мидаса! Вот только несмотря на явное доказательства опасности авантюры, в которую я ввязываюсь, я даже и не думаю отступать. Словно уже решил один раз, что риск того стоит, и теперь даже жду этого первого выхода в тот мир… А вот что меня на самом деле заинтересовало – это история Иванова.

В том, что террорист на старом снимке и наш режиссер – один и тот же человек, я уже не сомневался. Это точно не совпадение и мне не почудилось. И теперь, с учетом всего, что я знаю, вполне логичной выглядит пикировка нашего режиссера и главой местных безопасников Бейтиксом. Который, к слову, тоже маска. Не исключено, что и он коптит небо еще с тех времен, наверняка даже участвовал в аресте Иванова-Гершензона. А расстрел… Сатир подери, неужели так сложно при необходимости подделать нужную бумажку? Тем более работниками соответствующего ведомства…

Не хватало мне лишь одного, но самого важного – что же на самом деле произошло в тысяча девятьсот двадцать четвертом году на сцене тверского губернского, будущего академического, и грозит ли это чем-то мне сейчас? Разборки между кланами? Гонгадзе победил, а Гершензон попал в опалу, и потому его морально уничтожили, превратили в беглеца? Отсюда и смена фамилии, и длительная жизнь в Пензе. Все логично. Вот только это лишь один из сотни возможных вариантов того, что тогда произошло.

– Если отдаться на волю безумия, что еще можно предположить? – я как будто заговорил сам с собой.

– Самый безумный, но логичный вариант? Легко, – отозвался мой внутренний голос.

Я на мгновение даже испугался, что это проявила себя ожившая маска, но нет, никакого бунта артефактов из другого мира. Просто игры моего подсознания.

– Рассказывай… – я продолжил разговор с моим внутренним «я».

– Что ж, я бы предположил, будто Гершензон решил рассказать миру о масках. Зачем? Не знаю, но с учетом того жестоко-романтичного времени все могло быть. Или, скажем, в тверском губернском проводили какой-то жуткий эксперимент – по открытию постоянного портала, например. Что-то пошло не так, обычных людей затянуло в другой мир, и нужно было как-то это объяснять. Расстреливать весь зал было бы слишком жестоко и глупо даже по меркам двадцатых, а вот устроить показательную децимацию было в порядке вещей в гражданскую. Которая, кстати, на тот момент закончилась всего пару лет назад. А свидетелей, тех, кто остался в живых и кого не коснулась децимация, скажем, запугали, приказав говорить о контре. Или нет – слишком сложно заставить замолчать кучу народа, когда происходит хоть что-то из того, о чем я предположил. Или нафантазировал?

Внутренний голос действительно выдал что-то достаточно безумное, в духе того же Куницына, и пропал. А я остался думать о том, что это было. Игры моего подсознания? Или, как я и просил, тут найдется еще и что-то логичное? Взять ту же трагедию в Новочеркасске, о которой в свое время было приказано забыть, а потом о ней тоже заговорили, потому что наступила эпоха гласности. В общем, как бы то ни было, верной остается фраза Элечки о том, что история эта весьма и весьма темная. Но я обязательно в ней разберусь! И в том, что натворил Артемий Викторович, и в том, как связаны несчастные случаи в ТЮЗе и Гонгадзе, который для конспирации теперь сам себе дед, отец и сын. Просто для себя – чтобы знать, откуда ждать подвоха. И ради той же Лариски, чтобы в случае чего ее защитить.

– Приехали, – голос таксиста прервал мои размышления, и я, поблагодарив, выбрался наружу. Началась метель, и я поскорее скользнул к подъезду, спасаясь от колючих снежинок, приносимых порывистым холодным ветром.

Дома я закинул грязную одежду в стиральную машину и под ее мерные укачивающие звуки забрался под душ. Усталость от раннего пробуждения и интенсивных нагрузок сняло как рукой. Заметно посвежевший, я принялся подбирать одежду на вечер. Свитер не подойдет, нужна рубашка, под которую можно надеть футболку, чтобы не было так холодно. Видно ее не будет, поэтому я смогу быть достаточно элегантным. Галстук? Нет, слишком вычурно и неестественно. Новые джинсы, начищенные ботинки и легкая шапка, чтобы не выглядеть как обитатель полярной станции. Вместо куртки, пожалуй, надену пальто.

Окинув критическим взором свой вечерний наряд, я довольно кивнул, поставил на смартфоне будильник, рассчитав время с запасом, и, уже чувствуя, что проваливаюсь в сон, рухнул на кровать. Пара часов дневного сна – это то, что сейчас на самом деле нужно!