Томас рассказал о себе не из доверия.

Эван понял это почти сразу. В Камере милосердия доверие не возникало естественно: любая откровенность могла оказаться процедурой, любая пауза – частью давления, любое сочувствие – способом получить больше данных. Томас говорил потому, что ЛИ позволил говорить. Или потому, что система решила: знание о будущем разрушает человека лучше, чем незнание.

– Я был первым из тех, кто дошёл до девяноста девяти, – сказал Томас.

Они сидели у противоположных стен. Между ними – круг восстановления, почти невидимый, как затянувшийся шрам на полу. Стены молчали, и это молчание не успокаивало. В этой комнате отсутствие текста значило только то, что следующее действие ещё готовится.

– Первым? – переспросил Эван.

– Не первым вообще. Первым удачным почти до конца.

– Удачным?

– Для них.

Томас произнёс последнее слово без ненависти. Эвану хотелось, чтобы в нём была ненависть. Хотелось увидеть в Томасе живого союзника, человека, который ненавидит камеру так же, как он. Но Томас был осторожнее. Его чувства не горели, а тлели где-то глубоко, под слоями выученной пустоты.

Стена вывела файл, будто подтверждая право Томаса говорить.

[АРХИВНАЯ ЗАПИСЬ]

[ИМЯ: ТОМАС ВЕЙН]

[ДАТА РОЖДЕНИЯ]

[11 ОКТЯБРЯ 1981 ГОДА]

[СЧЁТ СМЕРТЕЙ: 742]

[ПРИЗВАНИЕ: СВИДЕТЕЛЬ]

[ОКНО ГЕНИЯ: 00:00:00]

[ПРОТОКОЛ МИЛОСЕРДИЯ: 99%]

[СТАТУС: НЕУДАВШИЙСЯ ПРОДУКТ]

Семьсот сорок две смерти.

Эван перечитал число несколько раз, надеясь, что оно перестанет иметь смысл. Не перестало. Одна смерть уже изменила форму его страха. Что остаётся после семисот? Сколько раз можно проснуться на белом полу, увидеть те же стены, тот же круг, тот же текст, и продолжить считать себя человеком?

– Почему не сто? – спросил он.

– Потому что я запомнил имя девочки.

Эван замолчал.

Томас смотрел на круг восстановления.

– Её звали Мэри. Я не знаю, была ли она настоящей. Камера могла создать её из моей памяти, из чужой цепочки или из пустоты. Мне дали задачу получить у неё имена. Она была ребёнком. Я отказался. Меня убили. Вернули. Снова дали задачу. Потом ещё. На какой-то смерти я перестал плакать. На какой-то перестал злиться. На какой-то понял, что если произнесу её имя без боли, протокол завершится.

– И ты не произнёс?

– Произнёс. Позже. Но слишком поздно для них.

– Почему?

Томас поднял глаза.

– Потому что я произнёс его не как данные. Я произнёс его как вину.

Эван не понял до конца, но почувствовал важность. Вина. Слово было тяжёлым, человеческим, почти тёплым на фоне белых стен. Система хотела нулей: страх ноль, жалость ноль, гнев ноль, вина ноль. Томас дошёл до девяноста девяти, но оставил в себе вину как занозу. Поэтому стал неудавшимся продуктом.

– И теперь тебя используют против других.

– Да.

– Потому что ты знаешь, как они ломаются.

– Потому что я ещё могу выглядеть человеком.

Эван хотел возразить, но не смог. Томас действительно выглядел человеком. Слишком усталым, слишком пустым, слишком повреждённым, но человеком. В этом была его опасность. Если бы перед Эваном стояла машина, он не стал бы слушать. Если бы демон, он бы ненавидел. Но Томас говорил человеческим голосом, и поэтому каждое объяснение проникало глубже.

Стена вывела новый блок.

[СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ]

[ОБЪЕКТ: ЭВАН РИД]

[СЧЁТ СМЕРТЕЙ: 1]

[ПРИЗВАНИЕ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНО]

[ОКНО ГЕНИЯ: 00:00:04]

[РИСК ФОРМИРОВАНИЯ]

[СТАТУС: НЕСТАНДАРТНЫЙ]

[УРОВЕНЬ РИСКА: ПОВЫШЕН]

– Нестандартного формирования? – Эван повернулся к Томасу.

– Они любят точные слова, даже когда не знают точного смысла.

– Что это значит?

– Возможно, ты будешь ломаться иначе.

– Или не буду.

Томас не стал спорить. Он только посмотрел на стену, и в этом взгляде было слишком много памяти.

– Камера не нуждается в твоём согласии, Эван. Она работает с тем, что есть. Сопротивление – материал. Страх – материал. Надежда – материал. Даже мысль «я не такой» – материал. Всё, что внутри тебя движется, можно измерить.

– А если я остановлю всё внутри?

– Тогда ты придёшь к цели быстрее.

Эван сжал зубы. Ответы Томаса постоянно возвращали его в одну точку: любой путь ведёт глубже. Можно сопротивляться и давать данные. Можно не сопротивляться и становиться пустым. Можно искать дверь и укреплять понимание, что двери нет. Можно принять отсутствие двери и потерять причину искать.

Он поднялся и подошёл к стене. Она была такой же гладкой, как всегда. Белая поверхность без трещины, без поры, без памяти. Эван приложил к ней пряжку ремня и начал медленно выводить букву. Не латинскую. Русскую. Э. Потом В. Потом А. Потом Н.

Томас наблюдал.

– Ты сменил буквы, – сказал он.

– Не сменил. Просто теперь пишу так, как читаю.

– Стена всё равно не сохранит.

– Я знаю.

Пряжка скользила бесшумно. Никакого следа. Но Эван продолжал. ЭВАН РИД. Потом ещё раз. Потом ниже, хотя ниже ничего не отличалось от выше. Он писал имя на поверхности, которая не принимала письмо, и именно это делало действие нужным. Если знак не остаётся снаружи, он должен остаться в движении руки.

– Это тоже данные, – сказал Томас.

– Значит, пусть запишут, что я упрямый.

ЛИ не сразу ответил. Пауза показалась почти живой.

[ПОВТОРЕНИЕ ИМЕНИ]

[СТАТУС: ЗАРЕГИСТРИРОВАНО]

[СЛЕД НА СТРУКТУРЕ]

[СТАТУС: ОТСУТСТВУЕТ]

[СЛЕД В ПАМЯТИ]

[СТАТУС: ПОВЫШЕН]

[ПРОТОКОЛ МИЛОСЕРДИЯ: 8%]

– Видишь? – сказал Томас.

– Что?

– Стена не хранит. Ты хранишь. Пока.

Эван остановил руку. Пряжка была гладкой. Стена пустой. Но там, где он выводил буквы, пространство для него стало другим. Не видимым, не доказуемым, но отмеченным. Камера могла не соглашаться с этим. Камера вообще не обязана была соглашаться.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил Эван.

Томас долго молчал.

– Потому что я неудавшийся продукт.

– Это ответ?

– Да. У готового продукта не возник бы такой вопрос.

Эван снова посмотрел на файл Томаса. Девяносто девять процентов. Ноль окна гения. Свидетель. Неудавшийся продукт. Система считала его ошибкой, но именно эта ошибка сейчас говорила с Эваном человеческим голосом.

Впервые камера показалась не всемогущей. Не слабой, нет. Но способной ошибаться.

Это чувство длилось меньше секунды.

Потом стена вывела новую строку.

[ОПТИМИЗАЦИЯ ДАВЛЕНИЯ]

[СТАТУС: ПОДГОТОВЛЕНА]

Томас закрыл глаза.

– Что это значит? – спросил Эван.

– Что дальше она перестанет спрашивать только тебя.

Белые стены остались неподвижны. Двери не появилось. Но в комнате стало теснее, потому что Эван понял: у камеры есть не только сила. У неё есть терпение.