После голоса Эван перестал доверять тишине ещё сильнее.

Теперь в ней могло прятаться что угодно: будущая фраза, чужая интонация, обрывок кухни, имя, которое он сам ещё не произнёс. Камера не нуждалась в дверях, потому что входила через память. В этом было что-то особенно мерзкое. Стены оставались непробиваемыми снаружи, но внутри человека у них находились проходы.

– Научи меня, – сказал Эван.

Томас понял без уточнения.

– Искажать?

– Да.

– Это не защита. Это повреждение.

– Мне всё равно, как это называется.

– Нет. Пока не всё равно. Поэтому я предупреждаю.

Они сидели у стены, где красный огонёк отражался на полу тонкой линией. Эван смотрел на эту линию и пытался представить её трещиной. Не получилось. Даже красный свет здесь не нарушал поверхности, а лишь подчёркивал её гладкость.

– Воспоминание держится на опорах, – сказал Томас. – Место. Лицо. Голос. Имя. Чувство. Если система получает все пять, цепочка становится пригодной. Если хотя бы две опоры плавают, восстановление труднее.

– Ты говоришь как она.

– Я выжил достаточно долго, чтобы научиться её языку.

– Это тоже способ проиграть?

– Да. Но иногда проигрыш можно использовать как инструмент.

Эван закрыл глаза.

Кухня появилась сразу. Теперь она уже была испорчена: кружка меняла цвет ещё до его усилия. Белая, зелёная, чёрная. Это пугало. Искажение, начатое ради защиты, стало жить само. Память больше не была неподвижным местом, куда можно вернуться. Она стала комнатой внутри комнаты, и там тоже начали пропадать двери.

– Начни с предметов, – сказал Томас. – Не трогай лицо первым.

– Почему?

– Потому что лицо потом трудно вернуть.

Эван сглотнул.

Он изменил стол. В настоящей памяти стол был старый, деревянный, с тёмным пятном у края. Он сделал его стеклянным. Потом металлическим. Потом круглым, хотя в квартире никогда не было круглого стола. Кухня сопротивлялась. Мозг пытался вернуть правильные детали, как тело пытается сохранить равновесие.

На стене появились строки.

[СТРУКТУРА ВОСПОМИНАНИЯ]

[СТАТУС: НЕСТАБИЛЬНА]

[ОПОРА: МЕСТО]

[ТОЧНОСТЬ: СНИЖЕНА]

– Хорошо, – сказал Томас.

– Ничего хорошего.

– Я сказал не о тебе. О результате.

Эван хотел открыть глаза, но Томас остановил его:

– Продолжай. Теперь голос.

Это оказалось хуже. Голос матери не был набором звуков. Он был привычкой тела. Эван знал, где она делает паузу, где раздражение переходит в заботу, где смех появляется не потому, что смешно, а потому что иначе тяжело. Изменить голос значило предать что-то более глубокое, чем факт.

Он сделал его выше.

Потом ниже.

Потом слишком ровным.

И в какой-то момент понял, что уже не может сразу вспомнить настоящую высоту.

Эван открыл глаза.

– Хватит.

– Эван.

– Хватит.

Томас не стал настаивать. Возможно, потому что понимал. Возможно, потому что камера уже получила достаточно.

[ОПОРА: ГОЛОС]

[ТОЧНОСТЬ: СНИЖЕНА]

[ЦЕПОЧКА БЛИЗКИХ]

[СТАТУС: ВРЕМЕННО НЕПРИГОДНА]

[ПРОТОКОЛ МИЛОСЕРДИЯ: 18%]

Слово «непригодна» ударило сильнее, чем Эван ожидал.

Он защитил мать, сделав память о ней непригодной.

Система сказала это без злости. Даже без удовлетворения. Как будто испорченный человеческий образ был просто плохим ключом.

– Я её теряю, – сказал Эван.

– Да.

– И это ты называешь защитой?

– Нет. Я называю это выбором между двумя видами потери.

Эван встал и прошёл к центру комнаты. Круг восстановления был почти невидим, но он знал, где тот находится. Ему захотелось стереть линии ногой. Он провёл подошвой по полу. Ничего. Конечно, ничего.

– Если я всё испорчу, она останется снаружи, но я перестану её помнить.

– Возможно.

– Если не испорчу, камера может вытащить её сюда.

– Возможно.

– Ты хотя бы в чём-то уверен?

Томас долго молчал.

– В одном.

– В чём?

– Камера всегда заставляет человека платить тем, что он пытается сохранить.

Эван смотрел на белые стены. Они не изменились. Не стали ближе. Не дали ему ни подтверждения, ни утешения. Здесь даже победа не оставляла следа.

Он попытался вспомнить голос матери ещё раз.

И услышал сразу две версии.

Томас предложил упражнение.

– Выбери безопасную память.

– Здесь таких нет.

– Тогда менее опасную.

Эван подумал о работе. Доставка, подъезды, мокрые лестницы, домофоны, чужие пакеты, усталость в ногах. Это не было близким. Не было драгоценным. Просто повседневность. Он выбрал один вечер: дождь, заказ в бумажном пакете, женщина у двери, которая даже не посмотрела на него, только забрала еду и закрыла замок.

– Держи эту сцену, – сказал Томас. – Теперь измени неважную деталь.

Эван сделал пакет не бумажным, а пластиковым.

[ОПОРА: ПРЕДМЕТ]

[ТОЧНОСТЬ: СНИЖЕНА]

[ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ОТКЛИК: НИЗКИЙ]

– Теперь верни обратно.

Эван попытался.

Пакет стал бумажным. Потом снова пластиковым. Потом в памяти появился логотип, которого, кажется, не было. Он нахмурился.

– Уже не уверен.

– Вот почему опасно делать это с важным.

– Тогда зачем учишь?

– Потому что камера уже делает это без твоего разрешения. Лучше хотя бы понимать, что происходит.

Эван открыл глаза. Он хотел ненавидеть Томаса за холодность, но не мог. В словах не было жестокости. Только опыт человека, который давно понял: если нож уже внутри, нужно знать, куда он повернётся.

Он снова закрыл глаза и вернулся к кухне. На этот раз не менял мать. Только стену за её спиной. В настоящей квартире там были старые обои с выцветшими цветами. Он сделал стену белой.

Слишком белой.

Как камера.

Он сразу открыл глаза.

– Нельзя.

– Что?

– Я принёс камеру в память.

Томас напрягся.

Стена вывела строки.

[ВНЕШНЯЯ СРЕДА]

[ИНТЕГРАЦИЯ В ПАМЯТЬ]

[СТАТУС: НАЧАЛЬНАЯ]

– Убери, – сказал Томас. Впервые в его голосе прозвучала спешка. – Верни обои. Любые. Только не белую стену.

Эван снова закрыл глаза. Обои. Цветы. Жёлтые. Нет, бледные. Синие? Он не помнил. Паника мешала. Белая стена в памяти стояла слишком ровно, слишком спокойно, как будто всегда была там.

– Я не могу.

– Можешь. Сделай грязь.

– Что?

– Любую грязь. Пятно. Трещину. Гвоздь. Камера не любит лишнее в своих копиях.

Эван представил пятно у выключателя. Большое, тёмное, неправильное. Потом царапину. Потом кусок оторванных обоев. Белая стена дрогнула и исчезла, уступив место чему-то некрасивому, но живому.

[ИНТЕГРАЦИЯ СРЕДЫ]

[СТАТУС: ПРЕРВАНА]

Он открыл глаза тяжело.

– Она может залезть даже туда.

– Да.

– Тогда память не укрытие.

– Нет. Память – поле боя.

Эван посмотрел на собственную ладонь. В ней всё ещё была пряжка. Он понял, почему держится за металл: вещь проще памяти. Она либо есть, либо нет. Но и это было временно. Если достаточно долго смотреть на пряжку как на спасение, камера научится пользоваться и ей.

Обе казались почти настоящими.