Именно такой и была героиня этой Истории. Ее звали Дверь, и она была сделана из старого, добротног дуба, с выщербленными петлями и одной-единственной ржавой, железной скобой вместо ручки. Но внутри нее тлела искра чего-то иного – не древесины и металла, а непокорного духа, который отказывался гнить, здесь в пучине отчаяния, месте где душа проводила свои последние часы жизни...

Однажды скрип ее петель потонул в новых звуках – тяжких, тяжелых шагах, доносящихся из глубины темного коридора. К ее косяку волокли двух новых узников. Первой была девушка с кожей цвета белого шоколада и

голубыми, как у совы, широкими глазами, полными непролитых слез.

Ее звали Ненеси.

Второй… был странен. Его тело, похожее на сморщенный, покрытый прожилками корень, источало слабый запах влажной земли и гнили, он явно был из тех кто сосал

Это был Гриб, лесной человек.

Их втолкнули в камеру, и тяжкий засов грубо захлопнулся.

Ненеси прислонилась к холодной стене, пытаясь сдержать рыдания.

— Я не могу поверить, что он умер... отец... — ее голос сорвался.

Из темного угла раздалось тихое бульканье.

— Споры печали прорастают в душе быстро, но урожай дают скудный, словно ты не ухаживала за ними годами, — произнес Гриб.

Его голос был похож на шелест увядших листьев. — Тяжелый воздух здесь. Тяжелый. Но не безнадежный.

Дверь не выдержала. Ее скрипучий голос, тихий, как шорох мыши, нарушил тишину:

— Не плачь, солнышко. Слезы облизывают раны, но не лечат их.

Ненеси вздрогнула и уставилась на деревянные панели.

— Кто... кто говорит?

— Та, что видела больше страданий, чем все стены этой темницы вместе взятые. Та, что держит вас здесь. И та... что, возможно, сможет вас отпустить.

— Дверь... говорит? — прошептала Ненеси, глаза ее расширились уже не от страха, а от изумления.

— Всё в этом мире имеет душу, дитя, — проскрипела Дверь. — Даже старый, никчемный кусок дерева, которому достались лишь пинки да похабные надписи. Но сегодня... сегодня я слышу не только шаги тюремщиков.

Я слышу зов свободы. Ваш и... свой собственный.....