«Я знаю, что произойдёт сейчас», — сказал он, и мир ответил треском.

С того слова небо начертало на ладонях маршруты выживания,

улицы превратились в шахматную доску, где пешки — дыхание.

Каждый стал игроком, каждый — ставкой, каждый — готовый идти в фарватер страха.

Тени перестали быть тенями — они научились считать шаги.

В витринах отражались не лица, а списки того, что осталось

и чего нельзя отдать, даже если завтра станет ценой жизни.

Ветер громко шептал правила: бери, кради, лги, люби — только выжить.

Он знал конец, как болезненную географию: горы причин и долины последствий.

Ему был виден финал — не как зрелище, а как карта с закрытыми тропами.

Эта правда выросла в нём тяжёлыми плодами: знание — и условье игры,

знание — и приговор; он перестал делиться светом, потому что он обжигал.

Игра со смертью началась — не ради смелости, а ради веса момента:

каждый рыдающий дом — ставка, каждый закрытый киоск — потеря,

и в глазах прохожих горели вопросы, на которые он молчал, как на присягу.

Он один нёс конец, единственный хранитель финальной строки.

Когда он думал о том, что знает, всё вокруг вздрогнуло и замерло.

Мир стал карточным домом, и ветер задумчиво подбрасывал карты.

Он покрылся тишиной, как бронёй: знать — значит не иметь права не действовать.

Он знает. И потому игра продолжается, пока кто-то делает всё, чтобы остаться.