Рассвет только начинал просачиваться сквозь туман, окрашивая небо в цвет холодного олова. Оставив позади кладбищенскую ограду и мудрого Старосту, я вышел к окраине деревни. После вязкой тишины Болотницы, которая отпустила меня, велев уйти, и могильного холода погоста, живое человеческое жилье казалось непривычно уютным.

Здесь пахло не тленом и не ряской, а остывающим печным камнем и утренней росой. Я запрыгнул на завалинку крайней избы. Из-под крыльца потянуло сушеной мятой и старой пылью. Там, в густой тени, сидел он: невысокий, плотный, похожий на комок спутанной овечьей шерсти, из которого торчал любопытный нос-картошка.

Он не прятался, лишь щурился на первые лучи. Его глаза светились теплым янтарным светом, как угольки в остывающем очаге.

— Опять бездомный шляется, — проворчал он, поправляя крошечный лапоть. — Шерсть в тине, а дух — как от старого склепа. Небось, и у водяной девки был, и со Старостой на погосте лясы точил?

— Точил, — честно ответил я, умывая мордочку. — Болотница велела уходить, а Хранитель кладбища сказал, что мое время еще не застыло в камне. А ты, стало быть, здесь за главного?

Он приосанился, поправляя кушак на пухлом животе. — Я — Кузьмич. За печкой живу, за порядком гляжу. А ты, серый, если мышей ловить не будешь, так и не надейся на сливки.

*Домовой — это не просто дух, это невидимый стержень дома. Без него изба — просто груда бревен. Говорят, что это первый строитель дома или предок рода, решивший не уходить под надзор Старосты, а остаться оберегать своих внуков.
Домовой часто принимает облик главы семьи, но с бородой подлиннее. Если хозяин работящий — дух весел, если пьяница — Домовой сохнет и злится.
Ему подвластно всё «внутреннее» пространство. Он может отвести пожар, запутать вора или найти потерянную вещь, если его вежливо попросить.

Кузьмич спрыгнул с завалинки. В его присутствии дыбом вставшая на кладбище шерсть наконец улеглась. Домовой — дух созидательный, он пахнет жизнью.

*Ночью они не спят. Домовой проверяет, закрыты ли засовы и не осталось ли углей в печи. Он обожает коней (плетет им гривы) и нас, котов. Мы — единственные, кто видит их всегда. Перед бедой Домовой начинает «давить». Человек просыпается среди ночи с ощущением тяжести на груди. Если успеть спросить: «К добру или к худу?», дух ответит глухим стоном или радостным смешком. Обиженный дух бьет посуду, прячет ключи и гасит свечи. Хуже всего, если он решит уйти — тогда дом «пустеет» и быстро разваливается.

— Слушай, Кузьмич, — спросил я, — а правда, что вы с лешими враждуете?

— Враждуем? — он фыркнул. — Мы просто разные. Леший — он дикий, у него в голове только ветер да шишки. А у нас — расчет. Порядок должен быть.

Староста тебя пропустил, потому что ты живой. А я пущу, если вести себя будешь по-людски.

*Домовые обожают подношения, но не ради еды, а ради признания их власти. Горбушка хлеба с солью или блюдце молока за печкой — лучший способ подружиться. Они обожают блестящие пуговицы, старые монеты и разноцветные лоскутки.

— Ладно, бродяга, иди, лакай, — Кузьмич кивнул на оставленное хозяйкой блюдце у порога. — Но учти: за печку не лазить, на сундуках не драть. Я за тобой присматриваю.

Я зашел в дом. За моей спиной послышался мягкий шорох — это Кузьмич отправился проверять, хорошо ли заперт погреб. Теперь я знаю: у трясины есть капризы, у смерти — страж, а у жизни — ворчливый, но верный хранитель за печкой.