"В тексте могут быть неточности, а изображение может неправильно передавать облик"

Лес становился всё гуще. Высокие папоротники смыкались надо мной, пряча от редких солнечных лучей. После встречи с девами на ветвях я уже не ступал беспечно: каждый шорох заставлял прижимать уши, каждый треск ветки — замирать. Кузьмич говорил, что лес — не просто деревья, а огромный дом, где у всякого куста есть свои глаза и свой слух.

Под лапой вдруг хрустнуло.

Из кучи прелой листвы и трухлявых пней высунулись две крошечные мордочки, серые, будто поросшие мхом. Я отшатнулся, но существа были не страшнее мыши — только куда страннее.

Лесавки.

Они не походили ни на величественного Хранителя кладбища, ни на бледных русалок. Эти напоминали сморщенных старичков ростом не выше ежовой норы. Их тельца покрывала пожухлая хвоя, а вместо волос на макушках рос лишайник, точно лес пустил корни прямо в их головы.

— Гляди, чёрный пришёл! — пискнул один, дёрнув меня за ус сучковатым пальцем. — Блестящий… теплом пахнет.

— Непорядок, — проскрипел второй, уже путая мой хвост сухой травой. — В нашем лесу всё должно быть сырым да запутанным. Пошли к Дедушке. Он решит, куда тебя определить.

Они суетились вокруг меня, шурша и подпрыгивая, и я невольно вспомнил слова Кузьмича. Он как-то ворчал, что лесавки — самые хлопотливые жители чащи. Не злые… но и не простые.

Кто они на самом деле — я сказать не берусь. Домовой уверял, будто это мелкая родня Лешего: не то дети его, не то отщепившиеся искры его силы. А может, они и вовсе появляются сами — там, где старый пень напитался соком, где долго копилась сырость и лесное эхо. В таком месте всё может обрести голос. Лес, кажется, умеет плодить своих созданий без посторонней помощи.

Одно было ясно: служат они Хозяину.

Стоило одному из них замереть — и я едва не потерял его из виду. Коряга корягой. Только мшистый глаз едва заметно блеснул. Они словно срастались с кочками и пнями, могли съёжиться до размера жука или вытянуться сухой веткой.

— Ведём, ведём! — захихикали они, цепляясь за мою чёрную шерсть. Смех их был тонкий, пузырчатый, будто болотная жижа вскипала от скрытого жара.

— К Дедушке на ковер! Он сегодня сосны считал, одной не досчитался. Может, ты её съел?

— Я деревья не ем, — буркнул я, стряхивая с хвоста прилипшую шишку.

Они потащили меня к самому тёмному оврагу. И тут я понял, как легко путнику сбиться с дороги: стоит таким прошмыгнуть меж корней, окликнуть знакомым голосом из кустов — и тропа уже ведёт не туда. Лесавки любят путать всё подряд: гривы, нитки, шаги, мысли. В их суете есть какая-то радость, почти детская.

Мы вышли к огромному вывороченному дубу. Его корни, переплетённые и чёрные, уходили в глубину, где тьма казалась плотной, как земля.

Лесавки притихли, съёжились.

— Дедушка… Хозяин… — пискнули они.

Из недр корней донёсся тяжёлый вздох. Такой, будто где-то под землёй осел целый пласт камней. Воздух стал густым, пропахшим сырой хвоей. Треснуло что-то массивное.

Этого было достаточно.

Мои провожатые враз позабыли про свою храбрость и кубарем покатились прочь, перешёптываясь и толкаясь. А я, чёрный, как уголёк в золе, не стал ждать продолжения. Осторожно, без единого звука, я скользнул в густой малинник.

Леший так и не показался. Быть может, ему не было дела до одного чёрного кота. А может, он видел меня с самого начала и просто позволил уйти — так же легко, как позволяет лесавкам путать тропы.

Теперь я знал: у леса не только смеющиеся девы на ветвях. У него есть и маленькие, мшистые глаза повсюду. И каждый твой шаг здесь замечен, даже если ты сам этого не чувствуешь.