Покинув избу Кузьмича, я направился в глубь леса. Солнце едва поднялось над верхушками елей, и лес казался сотканным из длинных теней и сырого тумана. Моё путешествие только началось, и мир за пределами человеческого забора был для меня полон пугающих загадок. Единственным, кто хоть немного приоткрыл завесу тайны, был Домовой.

— Ты, серый, в чащу-то не суйся сразу, — ворчал Кузьмич мне вслед. — Время нынче «зелёное». Девки-щекотуньи на ветвях качаются, заманивают. Увидишь — когти в лапы и мимо. Не оборачивайся.

Я вышел к старой дубраве у берега ручья — и замер.

На толстых, изогнутых сучьях дубов, высоко над землёй, сидели они.

Русалки.

Не такие, какими их шепотом рисуют люди — не в омуте, не среди кувшинок. Эти облепили деревья, словно странные бледные птицы. Видно, настала их пора — та самая «зелёная» или "Русальная неделя" неделя, когда они покидают воду и перебираются в ветви старых ив и дубов. Там они живут, качаются, подстерегают.

Их кожа была прозрачной, как речная пена, а длинные волосы цвета тины спадали вниз, путаясь в листве. Они раскачивались лениво, будто ветер играл ими.

— Гляди, сестрица… — прошелестело сверху. — У Кузьмича гость объявился. Тёпленький…

Я поднял голову — и тут же пожалел. Глаза у той, что смотрела на меня, были без зрачков, мутно-зелёные, как стоячая вода. Ни отблеска души.

Кузьмич предупреждал: сперва они поют или просят помочь — волосы распутать, венок поднять. А потом смеются. Щекочут. До последнего вдоха. Их веселье — чужая погибель.

Одна из них вдруг соскользнула ниже и повисла на руках прямо надо мной. Длинные пальцы с ногтями, похожими на рыбью чешую, едва заметно подрагивали. От неё не падало тени. И когда она на миг повернулась боком, мне показалось, будто внутри — пустота, как в выеденном жуком стволе.

Они перешёптывались между собой, словно играли в загадки. Я вспомнил ещё один шёпот Домового: если уж попадёшься — отвлеки словом, задай встречную загадку или помяни полынь. Полынный дух им не по нраву. Его они сторонятся, как огня.

Ветер донёс тихий звук, будто кто-то тянет нить. Говорят, по ночам они воруют пряжу у зазевавшихся хозяек и ткут себе туманные одежды. Я верил — слишком уж похоже шуршали их волосы и ветви вокруг.

— Поднимайся к нам, котик, — пропела та, что висела ближе всех. — Умоем росой, пощекочем…

Голос был сладок, но в нём звенела пустота колодца.

Я прижал уши. Не смотреть. Не отвечать. Не слушать.

Боком, шаг за шагом, я начал пятиться к густому малиннику, стараясь не встретиться с ними взглядом.

— Уходит! — вскрикнула одна, и в её голосе было детское раздражение. — Скучный!

И вслед мне ударил их хохот — звонкий, ломкий, как треск льда на весенней реке. Листья задрожали.