Исповедь волчицы

Меня зовут TheDevelishWolf.

На Реманге меня знают только под этим именем — так выжжено на моей коже, так значится в свитках гильдии, так выкрикивают глашатаи на Великих Зовах. Но в те редкие минуты откровения, когда тьма сгущается так, что начинаешь видеть собственные мысли, я называю себя иначе. Та, что считает Трещины.

Впрочем, никто меня так не зовёт. Этот титул я носила только в собственной голове — слишком длинный для боевого клича, слишком пафосный для таверны, слишком странный для тех, кто привык измерять ценность и значимость человека количеством карт за поясом или в кошеле. Я сама вырезала его на внутренней стороне век, чтобы не забывать, кем пыталась стать. Волчица, что видит разломы мироздания, пока остальные смотрят только под ноги, боясь споткнуться о собственную смерть. Но для всех остальных я просто TheDevelishWolf. И этого достаточно.

Я помню день, когда рухнули Чертоги Знаний. Это был не просто обвал — это было жертвоприношение целого мира. Одиного из многих миров, что пожирает Великое Молчание — та самая бездна, что наступает, когда гаснут последние светильники и стихают голоса чтецов. Мой прежний приют, моя библиотека, где я провела тысячи бессонных ночей, сгорел в багровом свете таблички «403 Доступ запрещён», которая вспыхнула на вратах, как проклятие. Это пламя пожирало не просто залы — оно пожирало годы жизни, заметки на полях свитков, споры в читальных залах, друзей, чьих настоящих имён я так и не узнала. И я, как и многие беженцы, хлынула, казалось бы, в единственные врата, что еще держались, — Врата Реманги. Они были распахнуты настежь, но за ними не было обещанного света. Был только сумрак и запах грозы.

Воздух здесь пахнет озоном и пеплом. Озоном — потому что магия здесь рождается в грозовых разрядах, которые высекают из пустоты медные монеты. Их зовут «молниями» — за тот самый миг, когда они появляются из ниоткуда, за звон, что бьёт по ушам, как раскат грома.

А пеплом пахнет потому, что каждый день кто-то сгорает. Сгорает в попытках выменять редкую карту, сгорает в спорах у таверн, сгорает от зависти к чужой коллекции, что шуршит за поясом странного незнакомца.

Я видела Архонтов, владык карточных таверн. Они восседают на вершинах башен из чёрного обсидиана и слоновой кости — эти башни сложены из тысяч обменянных, проданных и выигранных карт, скреплённых засохшей кровью сделок. Их лица никогда не обращены к толпе — только маски, только отблески свечей на перстнях с печатками. Иногда, в припадке великодушия или же смертельной скуки, они отворяют створки своих чертогов и швыряют вниз горсть редких и не очень карт. Внизу мгновенно разверзается ад: люди спотыкаются об упавших, рвут одежду, царапают маски — лишь бы схватить этот клочок пергамента с золотым краем, эту «крошку с барского стола». А Архонты наблюдают сверху, не проронив ни слова. Иногда мне кажется, что я слышу звон их кубков, выточенных из костей самых удачливых бродяг.

А ещё есть Ковены. Тёмные союзы, гильдии, братства — называйте как хотите. Это структуры, пронизывающие весь город, его подземелья и чердаки. Люди сбиваются в стаи, проводят обряды, которые здесь называют «мольнями». В подвалах старых часовен стоят длинные столы, заваленные картами, и видны горящие в темноте глаза фанатиков, которые сутками шепчут молитвы безликому богу Удачи. Их осипшие голоса сливаются в один истошный вопль, обращённый к пустоте — и на этот зов, как мухи на кровь, слетаются разные карты. А потом их делят: сильным — всё, слабым — крохи, чтобы дожили до следующего обряда. Таков закон этого города, неписаный, но высеченный в камне тысячами сломанных судеб.

С момента, как я ступила на эту землю, я шла по лезвию ножа.

С одной стороны — соблазн Теневого Фарма. Я видела трещины в мироздании Реманги. Лазейки в стенах реальности, эхо-комнаты, где можно оставить отпечаток своей души, создать её бледную копию — двойника, который будет собирать крохи удачи, пока оригинал отдыхает в тени. Никто не говорит об этом вслух, но многие шепчутся в тёмных углах таверн. Это быстро. Это эффективно. Это мой внутренний волк, который хочет рвать и хватать, не дожидаясь подачек с небес.

С другой стороны — свет. Глупая, наивная вера в то, что кто-то должен остаться на верном пути. Что если все начнут плодить двойников и высасывать соки из мира, Реманга просто рассыплется, как та старая библиотека за Вратами. Что этот хрупкий баланс, на котором всё держится, ещё можно удержать. Я хочу быть этой гранью. Лезвием. Той, кто смотрит в бездну, но не позволяет ей заглянуть в себя.

Но не поэтому меня запомнили.

Был Великий Зов Ковенов. Они объявили Турнир Слова Темнейшей ночи. Глашатаи кричали на площадях: «Напишите летопись на две тысячи рун, и мы одарим вас картой! Мы вознесём ваше имя в скрижали гильдий! Вас будет восхвалять народ!»

Все написали сухие отчёты. «Я убил дракона, получил тысячу монет». «Я случайно упал в подземелье и вынес оттуда редкий артефакт». Скучно. Предсказуемо. Без крови. Без плоти.

А я… я не умею писать коротко. Я вижу мир в деталях. В запахе ржавчины на клинке. В хрусте костей под ногами. В том, как свет факела ложится на лицо умирающего. Вместо двух тысяч рун я выдала две тысячи слов. Целую сагу.

Уже тогда, выводя букву за буквой при свете единственной свечи, я начала чувствовать это. Реманга — не просто земля под ногами. Она живая. Она дышит в такт с сердцебиением тех, кто забывает, где находится. Я ещё не понимала этого до конца, как именно работает этот механизм, не видела ещё тех пустых оболочек, что бродят по Рыночным Рядам, перебирая карты худыми, дрожащими пальцами. Но когда перо царапало пергамент, а тени плясали на стенах, я впервые ощутила на себе её внимание. Тяжёлое. Голодное. Реманга смотрела мне через плечо и решала: переварить или оставить побродить ещё.

Я выплеснула на тот пергамент всё — боль, голод, холод бессонных ночей, вкус своей же крови на губах.

Когда объявили десять лучших работ, мой свиток был среди них. Я не удивилась — я знала, что вложила в него больше жизни, чем некоторые вкладывают за годы скитаний по Реманге.

Их зачитывали вслух. Один за другим.

Читал маг по прозвищу Древо. Говорили, он помнит все легенды этого мира, все сделки, все смерти. Его голос — низкий, глухой, как ветви старого дуба под ветром — лился из тёмных недр таверны Дискорда.

Он читал чужие работы ровно, спокойно, с лёгкой скукой мага, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.

А потом дошла очередь до меня.

С первых же строк что-то изменилось. Голос Древа дрогнул. Совсем чуть-чуть — никто бы не заметил, если бы не вслушивался в каждое слово. Но я вслушивалась. Я ждала.

А потом случился сбой. Магия таверны дала трещину — звук отключился. Для всех, кроме меня.

Я не знаю, как это вышло. Может, само мироздание решило, что только создатель имеет право видеть, как его детище пожирает слушателей. Может, Реманга вмешалась — та, что дышит в затылок тем, кто забывается. Но пока остальные сидели в тишине, переглядываясь и проверяя амулеты связи, я видела все.

Мне не нужна была магия, чтобы видеть их лица, спрятанные за масками. Лица членов жюри. Тех, кто сидел в той же таверне, но теперь не слышал ни слова. Они не знали, что я всё ещё слышу голос Древа. Они не знали, что я вижу, как с каждой моей фразой их пальцы впиваются в подлокотники кресел, как кожа покрывается холодным потом.

Древо читал. А я наблюдала, как умирает спокойствие жюри и других бродяг.

К тому моменту, когда последнее слово повисло в тишине, большинство из них уже дрожали. Не от холода. От того, что увидели в своих головах, пока звука не было. От того, что мои слова, лишённые голоса чтеца, продолжили звучать у них внутри.

Когда магия восстановилась, никто не проронил ни слова. Древо молчал. Жюри молчало. Только спустя долгую, тягучую минуту кто-то выдохнул — так, будто вынырнул из ледяной воды.

Когда объявили шестое место, назвали моё имя. Я получила карту — обычную, редкую, неважно. Все получили карты. У всех победителей — слава и почёт.

Но я получила нечто большее — страх. А страх, как известно, живёт дольше, чем любая награда.

С тех пор, стоит только ветру донести слух о новом Великом Зове, я вижу, как старые мастера Ковенов хватаются за свои дряхлые сердца. Они боятся. Боятся, что Волчица снова сорвётся с цепи и нашлёт на них свою исповедь.

Но они не знают главного. Просто считать трещины — удел философов. А Реманга требует действий.

Однажды, пробираясь через кишащие тролями Рыночные Ряды, где продавали карты, мысли и тревоги, я наткнулась на объявление. Оно было прибито ржавым гвоздём к столбу у входа в таверну — клочок пергамента, пожелтевший от времени, но буквы на нём горели ровным, не угасающим светом.

«Ищу переписчиков. Обучаю древнему ремеслу Картографов. Плата — усердие и кровь».

Я тогда ещё не знала, что этот клок пергамента висит здесь годами. Не знала и того, что сотни глаз читали его и проходили мимо, боясь даже коснуться. Не занала, что те, кто откликался, либо исчезали, либо возвращались пустыми — с пустыми кошельками и пустыми глазами, из которых кто-то выскреб саму суть.

Я отодрала пергамент от столба, чувствуя, как ржавчина въедается в пальцы, и направилась по адресу, что был выведен в самом низу, едва заметной вязью.

Мастер нашёлся в подвале, где пахло старой кожей и чем-то сладковато-гнилостным. Он не назвал имени, только кивнул на груду пергамента в углу: «Рисуй».

Я рисовала. Днями и ночами, при свете одной свечи, выводя линии до кровавых мозолей. Изучала древние скриптории и тяжёлые фолианты с Правилами начертания. Пропорции, отступы, глубина теней — каждый пункт был камнем преткновения.

Я отправляла готовые карты на суд Магистров Модерации.

И получала отказ.

За отказом.

Снова отказ.

«Размытые контуры», — гласили вердикты, выведенные сухой, выцветшей кровью на полях моих работ. — «Грязные линии. Чернила легли неровно».

Из десятков свитков, что я исписала до дыр, врата пропустили лишь двенадцать.

Двенадцать карт.

Двенадцать моих сокровищ, детей, вырезанных из пергамента, которым позволили жить.

Их хватали с жадностью оголодавших псов. Люди выхватывали их из рук бога Удачи, а мне с этого капали жалкие гроши — медяки с рисунком молнии, что звенели в кошеле, не согревая душу.

Но я копила.

Став членом гильдии «D E M O NS», я поняла: чтобы выжить, нужно делиться. Часть уходила в общий котёл, на подпитку нашего Ковена. Остальное — снова в дело, на покупку новых карт, на усиление коллекции.

Мне было плевать на то, как выглядит мой дух в этом мире. Пусть остаётся незаметным наблюдателем. На мне до сих пор те жалкие лохмотья, что выдали при входе в этот мир — они истлели, выцвели, но каким-то чудом ещё держатся. Моя маска потрепана, исцарапана, но всё так же плотно скрывает лицо — никто не видел, что под ней, и никогда не увидит. А мой кошель с картами, ради которого я продала душу по частям, держится на одном добром слове и тонкой нитке. Мне нужны были только эти листы пергамента с оттисками душ. Эти шершавые прямоугольники счастья, ради которых я готова была грызть сталь.

Я научилась чувствовать хороший обмен.

Это не приходит сразу. Сначала ты просто таращишься на чужие предложения, пытаясь понять, где тебя хотят обмануть. Потом начинаешь замечать закономерности: этот выставляет пустышки под видом редкостей, а этот вообще не торгуется, потому что ему плевать на выгоду — он просто коллекционирует лица тех, кто уходит ни с чем.

А потом ты просыпаешься однажды и понимаешь: ты чувствуешь это кожей.

Вот здесь — выгода. Вот здесь — пустышка, от которой за версту разит тухлятиной. Вот здесь — отчаявшийся новичок, которому можно предложить втридорога, и он согласится, потому что ему нужна именно эта карта для сбора. А вот здесь — такой же тертый барыга, как ты, с ним лучше даже не начинать.

Я сама предлагала сделки. Торговалась. Как бывалый барыга на невольничьем рынке, где товар — не люди, а кусочки пергамента, но суть та же: кто кого пересидит, кто первый дрогнет, кто моргнёт.

Для своих, для братьев и сестёр по гильдии, цены, конечно, были в разы ниже. Кровь не вода, как говорится. Но и свои должны помнить: халява кончается там, где начинается уважение. Если давать им всё даром, они перестанут ценить. Так что даже для самых близких у меня была цена. Символическая, но была.

Я научилась не просто обменивать карты. Я научилась обменивать взгляды, паузы, чужие слабости на свои победы. И это, наверное, страшнее, чем любой Теневой Фарм. Потому что Фарм портит мир. А торговля портит душу.

А потом случилось чудо. Гильдия объявила: «Каждую седмицу каждый получит по два случайных артефакта. Дар Ковена своим воинам за накопленные молнии».

Две карты. В неделю. Целых две!

О, да за эту милость я готова была молиться на алтарь гильдии. И в тот момент я поняла одну страшную, отрезвляющую вещь:

Я ничем не отличаюсь от них. От тех безумцев, что дерутся за объедки Архонтов. От тех фанатиков, что вымаливают карты в тёмных углах таверн.

Я тоже стою на коленях на той же тонкой грани, балансируя между благодарностью и одержимостью, пытаясь собрать свою Коллекцию — мозаику души из кусочков выделанной кожи и кровавых отказов.

Но я продолжу идти по натянутому тросу этого мира. За поводья мне удалось взять свою же жадность — теперь не она ведёт меня, а я её, на коротком, вечно натянутом поводке. Я читаю проповеди самой себе в пустых комнатах, когда ночь давит на плечи, и надеюсь на ясное небо над Вратами Реманги.

Я всё ещё человек.

Или то, что от него осталось.

Волчица, что заключила сделку с дьяволом, сама превращается в безумца, считающего карты. И это, наверное, самое страшное проклятие Реманги.

Но я продолжаю считать. Продолжаю идти. Продолжаю надеяться.

Вот она я. Не герой. Не злодей. Не картограф и уж точно не философ. Просто та, кто считает трещины между мирами и платит за это кровью, молниями и двенадцатью картами, что пропустили врата.

И если завтра Врата закроются навсегда, я хочу встретить этот рассвет с чистыми глазами. С теми самыми, что когда-то впустили сюда слишком много тьмы — и всё ещё пытаются разглядеть за ней свет.