Харскул не помнил, когда в последний раз ему было тепло. Не в теле - в теле как раз всегда был холод, ровный и глубокий, как дно старого колодца. А вот так, чтобы где-то внутри, под рёбрами, разлилась тягучая, сонная нега - этого он не припоминал. Деревушка Рэманкиль приняла его без лишних слов. Местные косились, конечно. Ещё бы: фигура в чёрном железе, от которой за версту несло болотной сыростью и железом, припёрлась на околицу и молча уселась под ивой у высохшего ручья. Но староста, старый хрыч с глазами, выцветшими до белизны, только махнул рукой: "Пусть сидит. От него вреда, как от того пня". И правда, Харскул не просил хлеба, не таращился на баб, не лез с разговорами. Он просто сидел, слушал, как скрипит ива, и медленно, год за годом, врастал в небытие. Потом ива засохла. Потом умер староста. Потом изба его сгорела. А Харскул всё сидел, обрастая мхом и тишиной. В какой-то момент он просто перестал различать, где кончается его броня и начинается промёрзлая земля. Сон пришёл не тяжёлый, а какой-то пустой. Как выдох. Разбудил его холод. Не тот, привычный, глубокий, а новый - липкий и тревожный. Харскул скинул с себя тяжёлый слой камней и земли, открыл глаза и понял: ивы нет. Вместо неё - трёхэтажная старая покосившаяся лавка со светящейся вывеской. Вместо ручья - пустырь с которого открывался вид на мостовую, по которой снуют люди в странных балахонах, и у каждого на поясе посох или кинжал, что мерцает сам собой. Он поднялся. Мир качнулся. В ушах загудело - столько голосов сразу он не слышал никогда. Торговцы зазывали прохожих, стучали молотки в мастерских, где ковали не железо, а какие-то хрупкие светящиеся безделушки, и над всем этим висел запах. Пряности, благовония, пот, деньги. Харскул сделал шаг и едва не упал. Ноги не слушались. Сотни лет без движения давали о себе знать. Он прислонился к стене, пытаясь понять, куда попал. Мимо пробежал мальчишка с охапкой амулетов, звякнул медяками, скрылся в толпе. Кто-то толкнул Харскула плечом, даже не извинившись. Здесь никому не было дела до ржавого рыцаря без ауры. - Пустой, - услышал он за спиной чей-то шепоток. - Глянь, совсем пустой... Он понял тогда: выжить здесь будет сложно. Но он хотя бы знал, с чего начать. Надо учиться. --- Первым делом Харскул пошёл в торговцы. Нет, не за прилавок - это он быстро понял: считать монеты он не умеет, а улыбаться фальшиво разучился ещё при жизни. Но торговля в Хеймдале шла не только на базарах. Самым ходовым товаром здесь были знания. И артефакты. Он устроился в Гильдию оценщиков. Чистить старые заклинательные схемы с найденных в руинах безделушек, разбирать завалы в архивах, носить тяжёлые ящики с "перспективным хламом". Платили мало, но Харскул и не за деньгами пришёл. Он слушал. Слушал, как купцы спорят о свойствах амулетов из третьего подземелья. Как маги бракуют партию светящихся кристаллов, потому что "свечение не того оттенка, понимаешь, не той частоты!". Как старьёвщик на углу объясняет мальчишке: "Вот эта цацка, если её активировать не той рукой, спалит тебя быстрее, чем ты скажешь "мать честная". Так что не суйся, мал ещё". Харскул впитывал. Он научился отличать подделку от настоящего плетения, запоминал, какие символы означают защиту, а какие - смерть, и очень быстро понял главное: в этом мире магия работала как деньги. А деньги, как он знал ещё по старой жизни, любят счёт и уважение. Через год он уже не чистил ящики. Он торговался. Но сидеть в лавке и ждать покупателей - это было не для него. Слишком тихо. Тоскливо. А в Харскуле, даже после векового сна, ещё жила та старая кровь, что гнала его когда-то в битвы. И однажды он увидел объявление: "Гильдии охотников требуются люди для зачистки Четвёртого яруса Старых катакомб. Оплата высокая. Смертность - в рамках разумного". Он пошёл. Первый выход в подземелье едва не стал последним. Харскул думал, что помнит, как держать меч. Но его меч, старый, ржавый, рассыпался при первом же ударе о каменную плиту, за которой скреблись когти. Хорошо, напарник, щуплый парнишка с быстрыми руками и постоянным нервным тиком, швырнул ему запасной клинок. Тот светился и вибрировал в руке, но рубил неплохо.

Они выбрались. Харскул - весь в чужой крови, парнишка - бледный, но живой. И с того дня Харскул понял: подземелья - его место. Там, внизу, не работала торговля лицами и улыбками. Там всё было честно: или ты убьёшь тварь, или она сожрёт тебя. Прямо как в старые добрые времена. Он быстро пошёл в гору. Вернее, вниз - на нижние ярусы. Оказалось, у чудищ есть свои привычки, а у ловушек - свои слабые места. Харскул не умел колдовать, но он умел думать, ждать и бить наверняка. И ещё он умел не жадничать. - Ты странный, - сказал ему как-то глава гильдии, старый маг с выцветшими глазами. - Ты первый, кто возвращается из нижних ярусов без половины отряда и с добычей, за которую другие готовы резать друг друга. И ты до сих пор не сдох. Как? Харскул пожал плечами: - Я уже давно мёртвый. Просто иногда выхожу погулять. Маг хмыкнул и предложил работу. Постоянную. Харскул согласился. --- Годы шли. Харскул облазил все подземелья в округе. Он находил артефакты, которые маги готовы были купить за цену небольшого дома. Он сражался с тварями, у которых было по три ряда зубов и ни грамма страха. Он проваливался в ловушки, из которых живым не выбирался никто, - и каждый раз находил щель, трещину, миг, чтобы уцелеть. Но главное - он копил. Не деньги. Деньги он тратил на экипировку. Новые доспехи, выменянные у перекупщиков за редкостный амулет. Меч, найденный в самом сердце Нижнего города, среди костей тех, кто пришёл туда до него. Тот меч был странный. Чёрный, с едва заметной красной прожилкой вдоль лезвия, и когда Харскул брал его в руки, ему казалось, что кто-то шепчет ему на ухо. Слова были неразборчивы, но холодок по спине пробегал знакомый, почти родной. - Проклятый, - определил старый маг, когда Харскул показал ему находку. - Хороший. Очень хороший. Он тебя сожрёт, если дашь слабину. Но пока ты сильнее - он будет служить. Харскул кивнул. Ему не впервой было иметь дело с проклятыми. Доспехи он тоже собрал не сразу. По частям, с разных аукционов, с руин, с тел тех, кому не повезло. Но теперь это был не просто металл. Каждая пластина была зачарована. Неярко, неброско - Харскул не любил, когда от него светилось на всю округу. Но ровно настолько, чтобы выдержать удар магической молнии или не сгореть в драконьем пламени, если вдруг придётся встретиться с особо крупной ящерицей чахнущей над своими артефактами и златом. Он стал тем, кого в Рэманкиле знали и уважали. Искателем. Так его называли за глаза. Сам он не любил это слово. Он просто человек, который научился выживать в мире, где люди давно разучились это делать. Просто у него хороший меч и крепкая броня. И сто лет терпения. --- Теперь он снова стоял у ворот Рэманкиля. Того самого города, который когда-то разбудил его своим шумом и вонью. Город изменился. Ещё выше башни, ещё ярче вывески, ещё больше магии в воздухе. Но Харскул изменился сильнее. Он поправил на поясе чёрный меч - тот довольно загудел, признавая хозяина. Поправил зачарованные наручи, на которых поблёскивали руны, купленные кровью и потом. И шагнул вперёд. Впереди был новый контракт. Новое подземелье. Новая тварь, которая ещё не знает, что её уже пришли убивать. И где-то там, глубоко внизу, ждал новый артефакт, который можно будет продать, обменять или оставить себе. Если, конечно, удастся выбраться живым. Харскул усмехнулся. Живым. Смешное слово для того, кто уже тысячу лет как мёртв. Ворота города открылись, проглотив чёрную фигуру. Торговый Рэманкиль загудел, зазвенел монетами, засветился вывесками, провожая искателя в его вечный путь. А Харскул шёл и думал: хорошо, что ива засохла. Хорошо, что сон кончился. Потому что там, под землёй, в темноте и холоде, он наконец-то чувствовал себя живым. По-настоящему.