FFMicken-ЦерковьШута

Это имя появилось задолго до того, как на Реманге о нём узнал хоть кто-нибудь.

FFMicken тянулось за его носителем из прошлого - как память о человеке, который многому его научил, а потом исчез, будто никогда и не существовал. Приставка ЦерковьШута пришла позже, уже не как титул и не как бравада, а как знак того, кем он постепенно становился. Ему всегда были ближе не двери, а щели в них; не правила, а лазейки; не истина, а то, как легко её можно согнуть, если знать, за какой край потянуть. С этим именем он и брёл по чужим мирам - не столько скитаясь, сколько ища место, где такой тени однажды станет хоть немного уютно.

Сперва он делал то, что умеют все ненужные существа: мимикрировал под местных, держался серой массы, говорил их словами, носил их лица и старался ничем не выделяться. Но со временем одного этого стало мало. Тогда он начал искать трещины - ошибки, баги, дыры, гнилые места в ткани чужих порядков - и тихо просачиваться в них, пока никто не видел и даже не догадывался. Многие миры устояли после его шагов, но остались израненными. Ещё большее их число уже не сможет рассказать историю собственного падения.

Так было до тех пор, пока его путь не привёл его к Вратам Реманги.

Этот мир не показался ему ни особенным, ни хоть сколько-нибудь отличным от прочих. Сначала Реманга выглядела так же, как и многие до неё: шумной, пёстрой, полной голосов, мелких страстей и существ, слишком занятых собой, чтобы замечать чужую тень. Он ступил в неё так же, как ступал в другие миры до этого, -  тихо, без имени и без всякого желания быть замеченным. А после сделал то, что делал всегда: начал подражать местным, присматриваться к ним, изучать, чем они живут, о чём мечтают и за чем готовы охотиться с особым рвением. В конце концов, ломаются не одни лишь системы.

Очень скоро он понял, что и у этого мира есть свой предмет поклонения. Не древние истины, не знания, не сила и даже не власть.

Карточки.

Именно за ними здесь охотились с особым рвением, ради них спорили, торговались, рисковали, копили молнии и снова возвращались за новой порцией надежды. Большинство обитателей Реманги жило этой охотой, и он не стал исключением. Чтобы окончательно раствориться среди местных, он тоже начал собирать собственную коллекцию, втягиваясь в этот странный, почти ритуальный круговорот желания, азарта и жадности. Так было проще. Так было безопаснее. А заодно это позволяло лучше понять сам мир - и тех, кто готов был ради блестящего клочка картона забыть обо всём остальном.

Поначалу и в этой охоте он мало чем отличался от других. Он ещё не понимал настоящей цены карт, не чувствовал тонкостей обмена, не знал, где проходит граница между удачной сделкой и чужой ловушкой. В первые месяцы Реманга не раз учила его через собственные промахи: где-то он сам терял выгоду, где-то позволял себя провести, где-то слишком поздно понимал, что его жадность или невнимательность уже сыграли против него. Но он умел учиться. Наблюдая за теми, кто жил торговлей давно и всерьёз, он постепенно начал разбирать скрытые правила этой игры. А когда разобрал, то и сам научился не только торговаться, но и склонять чужую жадность себе на пользу.

И чем дольше он жил на Реманге, тем чаще среди её хроник, слухов и случайных упоминаний ему попадалось имя Того-Кто-Сражался. Новые обитатели этого мира могли и не знать его в лицо, могли не помнить его имени целиком, но почти каждый рано или поздно натыкался на его след: на старые игры, на отголоски чужого веселья, на память о том времени, когда некий Кот сумел встряхнуть Ремангу так, что та до сих пор не смогла окончательно вернуться к прежней неподвижности. О нём говорили не как о простом обитателе этого мира, а как о ком-то, кто однажды осмелился спорить с самим Небесным Троном и всё же сумел изменить ход здешней жизни. Он приносил движение туда, где всё уже начинало застывать; новые игры туда, где царила скука; щедрость туда, где милость привыкли отпускать по капле. Но даже таких Реманга не бережёт. В конце концов Тот-Кто-Сражался ушёл сам, унеся с собой своё имя и многое из того, что держалось на нём. И всё же исчезнуть совсем у него не вышло - слишком много осталось тех, кто помнил.

И всё же после него на Реманге не иссякли те, кто по-своему пытался сделать этот мир чуть менее затхлым. Среди них со временем он начал замечать Ту-Что-Творит. Она не спорила с Небесным Троном так, как когда-то спорил Тот-Кто-Сражался, но тоже умела тревожить застывшее. Там, где до неё стояла тишина, начиналось движение. Там, где обитатели скучали, появлялись новые игры, розыгрыши, поводы спорить, смеяться, рисковать последним и снова возвращаться. Позже он заметил и другое её ремесло - создание карт. Тогда он тоже решил попробовать себя в этом деле, и очень скоро стало ясно, насколько разным может быть одно и то же занятие: там, где он лишь пробовал руку, она творила по-настоящему.

Со временем одного наблюдения ему стало мало. Тогда, почти незаметно для самого мира, он начал собирать для охоты за карточками небольшой тихий инструмент - нечто, что помогало искать недостающее, выслеживать нужное, замечать тех, кто владел желаемым, и не упускать из виду движение редкостей. Для него это было скорее побочным занятием, ещё одной тихой забавой для ума и рук, чем чем-то действительно значимым. Но для некоторых обитателей этого мира безымянный инструмент оказался полезнее, чем казалось со стороны. Сам он не считал свой инструмент чем-то важным и никогда не придавал особого веса тому, что делал.

К тому времени он уже обжился под сводами Реманги, и этот мир перестал казаться ему совсем чужим. И именно тогда он застал первый для себя ивент - тот, в котором впервые увидел не просто игру для толпы, а настоящую трещину.

Первую по-настоящему большую ошибку этого мира он нашёл осенью.

Тогда на Реманге вдруг начали появляться странные тыквы - плоды, которые одни могли находить без труда, а другие будто бы вовсе не видели, сколько бы ни искали. Мир уже тогда дал первую заметную трещину, но большинство либо не понимало этого, либо предпочитало терпеливо играть по навязанным правилам и надеяться на награды. Он же очень быстро оказался среди тех, кому эти плоды открывались, и почти сразу понял, что интереснее здесь не сами тыквы, а изъян, позволявший вырывать у этой жатвы больше, чем она должна была отдать. Ему никогда не нравилось следовать воле существ, которых он не считал достойными ни почтения, ни послушания, и потому он пошёл своей дорогой. Пока другие часами закрывали дневную норму, он одним из первых нашёл способ выполнять её почти сразу, а после - и собирать за раз куда больше, чем было задумано. Именно тогда он впервые по-настоящему увидел, насколько грубый просчёт допустили те, кто строили и поддерживали этот мир. И, увидев это, начал пользоваться найденной трещиной день за днём, всё чаще поднимаясь к первым местам среди таких же, кто тоже искал способ обойти навязанный порядок.

Разумеется, долго это продолжаться не могло. Сначала наказание пришло молча, как и всё по-настоящему мерзкое в таких мирах: его поле вдруг начало отдавать меньше, будто кто-то незримо запускал руку в уже собранный урожай и уносил с собой часть того, что должно было принадлежать ему, словно теперь ему положено меньше, чем другим. Но на этом Небесные господа не остановились. Позже они вынесли судьбу таких же, как он, на общее голосование, словно толпе всегда можно доверить право на справедливость. Итог был предсказуем. После приговора урезали уже сам сбор, а в самом конце забрали ещё и половину нажитого, будто прежней кары оказалось недостаточно. Для него это не было ни судом, ни восстановлением порядка - только привычной местью мира тем, кто слишком рано увидел, насколько плохо он устроен под своей расписной оболочкой. И с тех пор Реманга перестала быть для него просто местом охоты. Она стала чем-то, во что стоило всматриваться глубже.

Осень ушла, оставив после себя не только опустевшие поля, но и горький привкус чужой воли. А следом, почти незаметно, на Ремангу опустилась зима. Небесные господа снова заговорили языком наград, на этот раз рассыпая снежинки и заставляя своих обитателей вкладывать их в чужие команды, будто и это должно было казаться великой игрой. Но после осени его уже мало занимали такие вещи. Он видел, что старую ошибку никто не исправил - её лишь сделали менее щедрой, менее удобной, не годящейся больше для прежнего размаха. Для других это был новый ивент. Для него - просто ещё одно напоминание о том, как на Реманге принято обращаться с гнилью: не лечить, а прикрывать.

Куда интереснее оказались не сами снежинки, а зимние дары, которые небесные господа начали раздавать обитателям Реманги через адвент-календарь. По их замыслу каждая ячейка должна была открываться лишь однажды, оставляя после себя один-единственный подарок, как и положено дозированной милости. Но и здесь порядок оказался ложью. Довольно скоро он понял, что одну и ту же награду можно вырвать у этого календаря снова, а если повезёт - и не один раз, раньше, чем сам мир успеет осознать, что уже должен был закрыть к ней доступ. Не бесконечно, но достаточно, чтобы увидеть главное: даже зимняя щедрость небесных господ держалась на хрупкой видимости порядка.

Но и это было ещё не самым ценным, что прятала в себе Реманга.

Очень скоро он понял: карточки были лишь предметом поклонения, а молнии - кровью самого мира. Их копили, берегли, тратили с тревожной жадностью, потому что именно они открывали путь к новым картам, к редкостям, к тем самым пакам, что появлялись нечасто и исчезали снова, унося с собой возможность заполучить то, что потом уже не выпадет никому. Для большинства обитателей Реманги молнии были не просто счётом, а шансом. Отложенной надеждой. Обещанием, что в нужный миг удастся дотянуться до чего-то по-настоящему редкого.

И потому, когда небесные господа придумали ещё один способ отпускать своим подданным эту искровую милость, он не мог пройти мимо. Слишком уж щедро выглядел новый ручей, открытый посреди мира, а всё, что выглядело достаточно щедрым, почти всегда заслуживало более внимательного изучения.

Он начал исследовать его так же, как прежде исследовал жатву, зимние дары и прочие слабые места Реманги. Смотрел не на то, как этим пользуются остальные, а на то, как именно это устроено. Где начинается предел. Где заканчивается дозволенное. Где мир делает вид, что всё под контролем, а на деле уже не успевает за собственной рукой. И довольно скоро он нашёл то, что искал: способ выкачивать из этого ручья столько молний, сколько выдержат его нервы, время и собственная осторожность. Не жалкие крохи. Не случайный излишек. А столько, что сама идея меры начинала звучать насмешкой.

И вот тогда в нём впервые за долгое время родилось нечто, похожее на сомнение.

Он мог молчать. Мог пить из найденного источника день за днём, пока не раздуется собственная сокровищница, а другие будут по-прежнему довольствоваться отпущенной сверху нормой. Он почти так и сделал. Почти убедил себя, что этот мир заслуживает быть обобранным до последней искры. Но затем до него донеслись слухи: не он один почуял запах этой жилы, не он один уже склонился над ней. И тогда жадность отступила перед другой, куда более старой слабостью. Ему захотелось не просто воспользоваться дырой. Ему захотелось, чтобы наверху это увидели. Чтобы хоть раз признали: эта тень умеет не только портить и вскрывать, но и приносить знание.

Так он и рассказал о найденном посланникам небесных господ.

И награда действительно пришла.

Ему вручили знак - Багхантер.

Для иных это могло быть всего лишь словом, смешной меткой возле имени, ещё одним украшением среди прочих. Для него - нет. Он слишком долго был никем, слишком долго жил в щелях, между правилами, на краю чужого внимания, чтобы не почувствовать вес этой печати. Впервые то, что он умел лучше всего, оказалось названо не порчей, не мерзким ремеслом, не тенью в подполье мира, а чем-то достойным признания. И какое-то время этого было достаточно. Ему даже показалось, что, быть может, ломать не всегда значит только разрушать. Что, быть может, иногда найденная трещина может стать не оружием, а подношением. Что даже такой, как он, способен однажды встать не против мира, а рядом с ним.

Но Реманга слишком любила отнимать то, к чему позволяла прикоснуться.

Прошло время, и в один из самых обычных дней он заметил, что благословение утратило силу. Сам след ещё оставался - как бледный отпечаток на коже мира, как память о том, что печать когда-то была настоящей, - но в самом сердце Реманги её уже больше не существовало. На месте редкого знака осталась лишь более тусклая, дешёвая тень прежнего: Сыщик багов. Для посторонних разница могла показаться незначительной. Для него - нет. У него не просто отняли красивую метку. У него вынули из рук то немногое, что он уже начал считать своим. Тихо. Без грома. Без суда. Без объяснения, которое стоило бы хоть чего-нибудь.

И именно тогда в нём окончательно вспыхнул тот гнев, который не кричит, а горит долго.

Потому что к тому времени он уже стоял на пороге новых находок. Он уже видел ещё несколько серьёзных изъянов, ещё несколько мест, где мир снова оставил щель, а потом сделал вид, будто её нет. Ещё недавно он, быть может, понёс бы эти знания наверх, как уже делал однажды. Но теперь понял простую вещь: милость небесных господ ничего не стоит, если её можно в любой миг вынуть у тебя из рук и заменить на жалкую насмешку. Их благодарность была пустой оболочкой. Их признание - ссудой, которую они никогда не собирались отдавать до конца.

И тогда он решился.

Не на бунт.
Не на крик.
Не на открытую войну, как когда-то Тот-Кто-Сражался.

На молчание.

Он решил унести новые тайны с собой и больше не делиться ими с теми, кто сидел над этим миром. Решил не чинить их гниль, не предупреждать о ней, не вытаскивать Ремангу из трещин, в которые она упорно валится сама. Пусть ошибки плодятся. Пусть одна порождает другую. Пусть Архитекторы этого мира и дальше строят свои хрупкие своды над прогнившим основанием и делают вид, будто ничего не происходит. Он больше не собирался быть их верным псом при запахе дыма. Куда честнее было просто смотреть.

И он смотрел.

Смотрел, как множатся изъяны. Как одна небрежность тянет за собой следующую. Как то, что ещё недавно казалось прочным, начинает медленно крошиться от прикосновения собственных просчётов. Он находил новые дыры, пользовался одними, оставлял другие нетронутыми, наблюдал за тем, как они разрастаются, и всё яснее понимал: Реманга вовсе не крепость. Она лишь хорошо освещённая руина, в которой слишком долго притворялись, будто трещины на стенах - просто узор.

И иногда, когда он думал об этом слишком долго, в нём поднималась уже не жадность и даже не злость, а нечто тише и опаснее.

Мысль о ядре.

О том, что если этот мир и дальше так старательно бережёт собственную гниль, однажды стоит пойти глубже обычного. Не к очередной трещине. Не к новой дыре. А туда, где бьётся его настоящее сердце. Туда, где любой порядок ещё можно сломать одним точным прикосновением.