Меня зовут Mokitra. Так меня знают в Реманге. Это имя всего лишь этикетка, шелуха, которую нацепил я на себя, чтобы выжить в этом каменном мешке. Истинное же мое имя, данное матерью еще до того, как я ступил за Врата, сейчас выжжено на клинке моего меча. Оно стало частью стали, его сила ушла в лезвие, чтобы оплачивать мои ошибки.

Я искал спасения. Как и все наивные глупцы, я грезил о мире из дешевого романа с сияющими башнями, звоном кубков и улыбчивыми девами. Убежать от серой реальности, где всё было плохо, туда, где всё будет хорошо. Но Врата - это не порог в сказку. Это пасть зверя. Переступив их, я увидел не солнце, а багровые отсветы смога на мокрой брусчатке, не жизнерадостных людей, а тени с пустыми глазами, в которых плескалось одно лишь желание содрать с тебя шкуру ради золотой монеты.

Так началась моя история.

Первые луны были вырезаны на моей душе когтями. Я ночевал, вжимаясь в сырые ниши стен, молясь всем богам, которых забыл, чтобы пьяный прохожий не раскроил мне череп тупым тесаком ради забавы. Днем я брел по улицам, которые текли, как русла зловонных рек, выискивая пищу и работу. Я заходил всюду: от вонючих лавчонок, торгующих крысиным мясом, до борделей, где в глазах «ночных бабочек» давно погас свет. Отчаяние это кислый привкус меди на языке, когда готов продать душу за черствую корку.

К трупам привыкаешь быстро. Удивительно, но это так. Когда видишь, как мертвец лежит на перекрестке третий день, а горожане просто перешагивают его, чтобы не запачкать сапоги, внутри что-то ломается. Грабёж в подворотнях такой же естественный звук города, как стук дождя по крышам. Нищие калеки, ползущие по мостовой, обрубками ног взбивая пыль, стали частью пейзажа. Для меня, пришедшего из мира, где смерть прячут за ширмой, это было дико. Для здешних - обыденность.

В один из дней, когда дождь мешался с сажей и лип к лицу, как паутина, я наткнулся на него. Торговец. Он сидел, сгорбившись, под аркой старого моста, укрытый драным плащом. Перед ним, на ящике из-под гвоздей, лежала стопка карт. Не игральных - на каждой красовался портрет. Лица мужчин и женщин, нарисованные с пугающей точностью - с морщинами, шрамами, родинками. Живые глаза на мертвом картоне.

Я хотел пройти мимо, но что-то дернуло меня. Какая-то неправильность. Я спросил, откуда у него эти портреты. Торговец поднял глаза. Они оказались разного цвета один карий, другой мутно-белый, как вареное яйцо.

- Пишу с натуры, - осклабился он беззубым ртом. - Хочешь, твой портрет сделаю? Недорого.

Я отказался. Но почему-то стал приходить к нему снова. Просто посидеть на корточках рядом, слушая его хриплое бормотание о погоде, о ценах на требуху, о том, что знать скоро перережет друг друга. В этом городе, где любой разговор мог закончиться ударом в спину, его равнодушное ворчание было безопасным. Он не хотел меня убить. Он хотел, чтобы я купил карту.

На исходе первой луны, когда я вконец отощал и озлобился, он вдруг заговорил сам. Видимо, решил, что я достаточно безвреден.

- Ты думаешь, это просто лица? — он пожевал губами, перебирая стопку карт длинными, испачканными краской пальцами. — Глупый мальчик. Это души.

Я хмыкнул. Мало ли сумасшедших на улицах?

- Видишь вон того? — он ткнул пальцем в карту, где был изображен дородный мужчина с расколотой губой. — Три дня назад лежал у мясных рядов. Кто-то пырнул закругленной отверткой под ребро. Я подошел, пока стража не набежала, и написал его.

Меня пробрал озноб, не имеющий ничего общего с промозглым ветром.

- Ты хочешь сказать, что они…

Мертвы, - перебил он. - Все до единого. Те, кого забыли. У кого нет родни, чтобы оплакать, и нет монет, чтобы закопать. Город пожирает их плоть, а я ловлю их взгляд, пока он совсем не погас. Они уходят в картон. Это всё, что от них остается. Память. Ты хотел знать тайну? Вот она. В Реманге человек стоит ровно столько, сколько за него дадут на живодерне. А эти карточки их единственная вечность.

Он замолчал, снова уставившись в землю. А я смотрел на стопку лиц. На этих людей. Они шли по тем же улицам, что и я. Может, тоже искали работу. Может, тоже молились по ночам. А теперь их глаза смотрели на прохожих с колоды грязных карт в ожидании, когда их купят за медяк.

Я вытащил последнюю монету - ту, что берег на ужин - и положил перед ним. Торговец покачал головой.

- Бери так. Ты первый, кто слушал, а не плевал в мою сторону. Но помни, парень. Он поднял свой бельмастый глаз. Если сдохнешь в канаве, я тоже приду и нарисую тебя. Твое истинное имя выжжено на мече, но лицо твое будет здесь. И это будет единственное, что от тебя останется в этом проклятом городе.

Я взял верхнюю карту. На меня смотрела девушка с разбитыми надеждами в глазах. Я сунул её за пазуху и ушел, чувствуя спиной взгляд Торговца. В Реманге даже смерть не дарует покоя. Здесь она просто меняет носитель, превращаясь из плоти в краску на картоне. И теперь, проходя мимо очередного остывающего тела, я не отвожу взгляд. Я всматриваюсь в лица. Вдруг это буду я? Или тот, с кем я разговаривал вчера? В этом городе мёртвых, который называет себя обителью живых.