И пошли они, не сбиваясь с пути,

Направо — туда, где себя не найти,

А, может, наоборот — узнать, кем ты стал,

Пускай бы в костях от того застонал.

Дорога была ни долгой, ни быстрой —

Как будто по воле самой землицы.

Они вышли к озеру — свет озарил

Хрусталь тишины, что дышать не велил.

Светило стояло, как будто на страже,

Но тени вдруг сгущаются — стало всё даже

Темнее, чем ночь. А луна, будто нить,

Зашептала в водах: «Ты должен входить...»

И голос был тихим, как шорох весны,

Но спорить с ним — значит забыть сны.

Он проникал под кожу, как старый укор,

И манил, и просил: «Ты открой этот взор».

Жаба зарычала, свернувшись клубком:

«Не моё это дело. Ты сам со шептом.

Я подожду, гляну в гладь — но учти,

Что не всякая правда приятна в пути».

Он шагнул в озеро — в лунную гладь,

И воды сомкнулись, как памяти клад.

Он пошёл с головой, не борясь ни на миг —

И оказался... в прошлом. Всё было как штрих.

Деревня родная, как будто из сна,

Но странно знакома и странно тиха.

И голос — всё тот же — в груди его бил:

«Зайди. Ты ведь хочешь знать, кем ты был...»

Он зашёл в тот дом, что когда-то любил —

И в углу кто-то встал, весь от страха застыл.

То был человек, чей лик был знаком,

Но страх исказил его — диким криком:

«Нечисть! Чудовище! Прочь из угла!»

И с криком бросается — страх как игла.

Но маг, не желая, рукой оттолкнул —

Не яростью — голосом он был окутан.

Тот голос шептал, и вился, и пел:

«Ты другой теперь, тот облик — удел

Слабо́сти прежней. Забудь этот крик —

Ты стал сильней. Пусть он будет отныне лишь блик...»