История вторая — «Тетрадь Мертвецов».

Эта повесть о нас. О прошлых нас. Пишу я это уже дряхлой и хрупкой рукой по увядающей памяти, жившей нами и жившей в нас. Ибо потом уже будет поздно.

Я уже не та. Совсем не та. Раньше я была бойкой и строила из себя невесть что. А сейчас… в извращённом смысле обрела покой. И, наверное, даже чуточку поумнела — хе-хе-хе…

Все мы изменились… до неузнаваемости… но, впрочем, это будет концом.

Сейчас же речь будет идти о тех далёких, в некотором смысле старо-давних временах, если это вообще можно так назвать.

Ну да ладно… не раскисай. Ох-охо-хо… «Поехала» рука — пиши!

Была-жила некогда наша деревушка — была она опрятной, красивой, стояла на небольшой возвышенности, примерно в пятистах аршинах от густого лесочка. Там охотились наши мужи с сыночками, и там же наши жины` с дочерями собирали травушки, грибочки, ягоды и хворост.

Позади — лес. По прямой — извилистая, уходящая в далёкую даль — в сторону каньона высочайших скалистых пик — вытоптанная дорожка, вся уже возросла травой и цветами, а некогда с неё прямо-таки пыль дыбом слетала. Справа — небольшие горы, прямо возле нас. А слева, чуть внизу от нашей возвышенной полянки, — озерцо, из которого расходились весомые речушки и тоненькие струйки потока.

К нам, пусть мы и очень далеко, вела дорога от крупного поселения. Но мы там не бываем. Это к нам изредка приезжают на лошадях и — быть может, с гостинцами, но, быть может и с плёткой. Сразу и не вспомнишь, с чем чаще. Но, в любом случае не лес нас кормил, а то крупное поселение. Когда-то с этим пришлось смириться — дочери не наши, как и часть нашей еды. И мы не знали, было ли везде также, как сложилось у нас.

Но, не зная, что может быть хуже — что поселение, которое, казалось бы, забирало у нас многое, а отдавало своего лишь самую малость — что такое плохое поселение, которому мы не могли противостоять, может являться чем-то большим — тем, чем мы являлись для него, и оно может являться чем-то гораздо более незначительным для других.

Началась война. И продлилась она столько, сколько мы не любим считать — могём, но не любим. По крайней мере десяток лет.

То отдалённое поселение — настолько отдалённое, что боевые действия никак напрямую нас не затронули, оказалось настолько молчаливым, что мы и вовсе испугались: что нас может постигнуть та же участь.

Мы не имели ни малейшего понятия, что же там такое происходит — лишь тучи в самом большом отдалении, до коего наши глазёнки еле-еле «досвечивают», давали понять то, что ясно как белый день: шла бойня. Так мы и поняли — когда началась и когда закончилась война, — в утро кукарекающих петухов, когда там, в дали, уже не было туч. Мы удивились.

Но, будто бы и нас небеса покарали — за эти десять лет наша деревушка, насчитывавшая семьдесят, а то и восемьдесят человек, словно оторванное сукно от дерева, возвелось переменами: пятьдесят человек, включая детин, пропали — быть может, втихую утопали от нас на рассвете, а быть может — волки сцапали. Мы не знаем. Никто из нас не знает. Теперь нас осталось тридцать.

Но, что самое больное — пропало большинство молодых. Остались хоть и не поголовно старики, но уж точно нельзя сказать, что молодые. И, как известно, такие деревушки, когда только-только начинают стареть — это нестираемые письмена на глыбе, гласящие: «Мертво».

И вот — как-то раз, в послевоенные годы, в нашей весьма отдалённой деревушке, кою напрямую не затронули боевые действия, и коя лишь косвенно пострадала точно также, как и страдали все — голодные, немые от бессилия, и желавшие лишь покоя и тиши в благополучии и радости, забрёл путник — то был, наверное, первый раз со времён начала войны, когда крупное поселение оборвало с нами связь, когда к нам приезжал или приходил хоть кто-то.

Мы удивились. И насторожились. Пожалуй, возможно, слишком.

Одет тот был весьма несуразно — красные, оборванные шлёпанцы, буро-зелёный грязный шарф, выглядывавший из-под сальной и дорохой` рубахи, наполовину сломанные круглые очёчи`. Тащил он на горбу своёму` измазанный плотно-сетчатый, крепкий мешок — прям наш Алёший`! — Такой же вздутый малый! — Небось тоже тридцать симь` годин`.

Деревня у нас была небольшая. Всего трое детин — каждому по шесть-восимь` годин` примерно. Старичей и тётушек тоже где-то по три — Афдосия отлёживает последние дни, скоро истлеет. А средних годин` люд` и вовсе возле десятка — всего около три десятка, так что все всех знают — недолюбливают, но знаючи`.

Акий путник оный насторожил нас «знатно» — собственно, так и выглядел он — аристократишка из сожжённого поместья. Наверняка! Не любим мы аки`х колыванов, хромых на левую ногу.

Но этот чертяка эдакий задобрил нас, знаючи как обращаться с эдакими людями как мы. Видал он, как мы зырили на него, сузив глазёнки!

Он — раз! — и достал из мешочка-то своего подарки! — и раздал он каждому: молча, облегчённо улыбаясь — ну прямо-таки царь!

Сначала мы отпрянули, думая, что это он рубаху расстёгивает — вдруг бы ни того, ни этого тьфу-ты — а это у него мешок зацепился!

В общем — он и мне, старушке Певчей, дал заколочку, будто бы знал, какой я цацей лохматой была в молодости;
Мы-то не знали, на коем он якшается, чтоб не спугнуть оного, так что он и мы продолжали молчати` — и потому лишь молча кивати` в сторону Алёшия — он-то пузатенький, большой малый, так что незнакомец всё понимати` без слов, и быстро подобрал ему подарок, задумавшись лишь на пару мгновений: — булава! — само собой, деревянная, но мы бы и не удивились, будь то более диковатая — но нит`! — обычная, наша-я, родная!

Не значится ли это, что оный путник из наших? Таких булав, насколько нам говорили люди из того поселения, нигде не делают — это их гордость — хвастались нам тогда. Но… быть может, — он-то молчит, так что на его язык мы не могли глянуть — он из тех чужаков, что напали на то поселение. В нас зародилось более сильное подозрение.

Тут-то мы и задумались — что бы это ему надобно? — может, переночовка? — было бы неплохо, а то чертяка лишь знает, что у нёго` на уме-то! — вдруг, этот аристократишка и слуг своих привёл! — а они-то прячутся в дальних кустах — за корнишки` схватют`ы нас, пока спим, лачуги наши сожгут — и по лошадям!

Мы переглянулись-то с мужами — они-то наверняка о том же подумали — и, отойдя чуть подальше от всех, выпрашивающих подарук`и, решили с мужами: отведём незнакомца к Афдоси`е! — из крохотной лачуги-то он точно не сбегёт`! — Алёший наш его как прижмёт пузом! — тут-то мы и взглянем на его язык, а то, как нам опять же говорили, у чужаков на языках растут волдыри!

Остальные не з`унали о наших п`уланах, так-то мы и воспользовались с мужами общим весельем, пока эдакий путник еле скрывал со`вою улыбку-то!

В общем, взявшись с мужами за руки, начиная плясать, мы затягивали в свой полукруг несбыточного веселья и воскриков и остальных деревенских, и вскоре — единственный, кто лишь смотрел на нас дёргающимся уголком глаза и левым уголком губ, будто бы скривившись — был он! — Тут-то мы одномоментно разомкнули круг, окружили его с мужами и вновь замкнули его — внутри круга! — Вон-он и попался! — Так и дотащили его, вобрав в широчайший круг, до лачуги тётушки Афдоси`е.

Круг разомкнулся — именно в том месте, где мы стояли с мужами — остальные-то не сильно знали о наших мыслишках, так-то мы подыграли ситуации, и я тихонько, застенчиво прикрывшись шалью, игриво засмеялась — мужи сначала посмотрели на меня сурово, склонив г`лавы свои-то в`о мою-то сторону! — Но вскоре тоже — важно выставив руки по бокам и задрав г`лавы, словно Горынычи — своими низкими, чрезвычайно суровыми и громкими голосами, рассмеялись по накатанной.

А потом-то как зашлись кашлем! — Уж тут я не сдержалась и вышла впереди, встав прямо у лестницы к лачуге Афдоси`е, и замахала шалью, завернув руки, с которых свисала она, — будто бы ветер показывал направление: в сторону двери лачуги! — «Приглашаю тебя», молчаливо намекала я всем свою`им игривым видом незнакомцу, окружённого общим вниманием и взглядом нашим.

А он-то, не выдержав общего внимания, таки и пошёл за мной, зазывающей его — чертовкой, манящей, скрывшейся за дверью лачуги умирающей старухи!

Уж не знаю, каковы его там грязные мыслишки! — Но если его возбуждает умирающая старушенция, а не я — ещё молодая и красивая, могущая нажимать на мужские точки, в относительности вышеупомянутой, то… — Ух-х! — Насколько сильно я разозлюсь! — Хотя и уж и не молод`ка, но и не старч`а!

Но, впрочем… будет настоящая причина ег-го отправить на самосуд — екхе-хе-екхе-хе! — Уж за старушку помирающую мы постоим горой! — С моей-то подачки-ке-ке…

Зайдя — обомлел он: — запах неимоверный.

И я тоже сощурилась, на этот раз неигриво прикрывшись шалью.

Но, впрочем, и это не спасало — уж не знаю, каков запашок-то, чтоб он так развонялся внутри лачуги — д-да ещё и не вышел наружу!

Если я просто щурилась — и запах был единственной причиной…

…То он в свою очередь щурился по двум причинам: — запах и… мертвец!

Как же у него глаз дёргался! — Вы бы видели! — Сбоку, с этим-то горбатым носом, его зирче вызывали самые неловкие чувства!

Но, как раз к тому моменту, как он повернулся ко мне и начал крайне странно на меня смотреть со смесью неясных мне чувств, видно призывая к ответу…

…На помощь подоспели и остальные — становилось тесновато.

Первые двое, сумевшие протиснуться сквозь дверь и узкий проход, застали момент нашего сцепления взглядами, и видно тоже решили меня довести и начали смотреть точно также, если не жутче, чем тот, — видно, тоже запах повлиял.

Ситуация была нехороша — явно. Молчание тоже было нехорошим — ясно.

Мне становилось плохо.

Я пошатнулась и повалилась, оказавшись видно у подножия кровати.

Я сразу и не осознала… запах был насыщеннее. Мне стало ещё хуже.

Я не заметила, но, похоже, стало трудно дышать — людин` слишком много — пришли, видно, и остальные, — лишь бы не все три десятка, иначе станет у-совсем-у-плохо.

…Странно. Не могу встать!..

Пелена пред глазами…

Всё шумит, шкворчит, наслаивается друг на друга…

Не закрывайтесь, чертовки!..

Гла-за… Не… закры… чёрт.

***

Не знаю, что было после и как «это» произошло, — видно «он»… или же «они» были слишком взбудоражены и моей внезапной отключкой, и хоть и предсказуемой, но меж тем несвоевременной кончиной Афдоси`е, и вообще всей этой неожиданной встречей, этими всеми подарками и последующим весельем, коего в нашей деревушке не видать было давно…

…В общем, я, возможно, так же как и они перевозбудилась и переутомилась, вот только… если я просто впала в небольшую отключку, то вот «те» в моё отсутствие что-т` слишком разбуянились — признаться, честно… уху-ху-ху-х… мда уж!

Ну и делов же «они» натворили! — Детки! — Кровь молода! — Горяча! — Совсем меры не ведают! — Тц-тц-тц!.. — Зачем-ж` над` был`о первого встречного «мочить», а-а-а?! — А-а-а-а-а…

Но, несмотря на мою п-панику, р-ребята, стоящие над т-трупом с измазанными кровью лицами, пытающиеся оттереть г-глаза, на оные до сих пор б-брызгала к-кровь струйками из размозжённого ч-черепа и проткнутой шеи ж-жертвы, мне объяснили, мол: «Если он так щедро раздавал нам ценные подарки, то и угрозы он нам не представлял, ибо откупался как мог, раздевая самого себя до нитки, так что ты, тётушка, со своими бреднями из своей молодости, мечтающая о некоем богатее-аристократишке-принце, что обязательно придёт к тебе, а ты его мигом охмуришь, совсем уж распоясалась и замечталась, ведь этот — нищук, — разбойник наверняка, раз уж так разбазаривает свою ношу, да и вёл он себя слишком неопытно и отстало — даже за нами, деревенскими, не поспевал, — наверняка волк-одиночка, кое-как дорвавшийся до состояния, — играл по нашим правилам в итоге — вот и получил логичный исход: — отправится в землю!»

Подумав, видно, мол «И этой недолго осталось — чего ей разглагольствовать», они оставили меня, сидящей в раскорячку с ладонями, покрывающими пол за спиной, и начали шмонать «свежего»: — кто мешок (им досталась ноша), а кто — «лапать» грудак «трупца», и получил тот — добычу «покрупнее» (тому единственному — Егорожке — достался малюсенький ключик, незаметно покоившийся — тонюсенькой, но очень крепкой ниточкой висевший на шейке путника, оный, как позже оказалось — был ценее, чем что бы то ни было ещё, когда-либо существовавшее в наших краях).

На тот момент мы, ни знаючи` — как обращаться с диковинкой — покрутили-повертели и да пожали плечами, забросив в дальний угол хижины, — мне за спину, сидевшей да собиравшей паутину на себе, играясь у`с гвоздиком, катая его туда-сюда, выпавшим, у`видно, сверху.

Но, вскоре… когда ребята закончили разбирать вещи, а другие — закинули путника в лес — на покушать волчатам… единственная диковинка, оную ни`укто не захотел забират`и, — простенький сундучок с ладонью и весом, и «ростом».

Сундучок эдакий закрыт был — как мы ни пытались его отворить: и разрубить (металлическая «лента» не давала), и распилить (очередная крестообразная «лента» мешалась), и поддеть чем-то твёрдым и тоненьким меж щелей — очередная неудача, и разломать его мужской силой — как же мужчины пыхтели… неудачно, и через лицевую сторону — опять… неудача.

«Единственный способ — замочная скважина — ключ», — сказал нам опытный мужчинка.

Тут-то мы и повертели главами «змеиными»:

«Где-ж покоится оная треклятая ключ`ка?» — проклинали мы…

Тут-то я и вспомнила тот миг прекрасный, когда с гвоздиком игралась, сидя на хладной половице, дуя губки — оная треклятая ключ`ка была там! — У меня за спиной, когда её закинули туда в непонятках — как её использовать! — Вон она сейчас`и и пригодится! — Ох уж оная треклятая ключ`ка!

В общем — не буду томить и скажу: ключ этот «передавался из поколения в поко…» — ха-аха-ххаха-ха, не-е-не, вру-вру, смеюсь-смеюсь, аха-ха-ах-а… ха…

На самом деле, ключ я почти что сразу вставила, в тихаря ото всех, пока они там возились со своей то пилой, то молотком, то ещё чем-то, пытаясь отворить оный ларец, и пока одни — устало дрыхли посреди дня, прямо у входа одной из лачуг, на солнце, другие же в свою очередь — были в тёмном лесу и, как настоящие мужчинки, добывали пропитание.

И я, на цыпочках, взяв шкатулочку из-под виснувшего брюха одного из развалившегося мужчины на солнышке, тихо приговаривая «Эх-вы~ солнце ещё высоко! — А вы~... вам лишь бы подрыхнуть», вместе с ларцом и ключом, в нетерпении засунуть ключик в дырочку, чуть не споткнулась о травушку-муравушку, но всё же донесла себя вместе с грузом до близлежащего тенёчка — прямо за следующим, давно пустующим домом, некогда вбирающим в себя тех, кто покинул нас на том самом злополучном рассвете.

Присев за стенами дома, поглядывая на начинающиеся пригорки и горы, скачкообразно перетекающие чуть вдали — в настоящие скалы, я… наконец-то держала свою прелесть… две прелести, что даруют мне… что-то… по крайней мере… полезное?.. Надеюсь?..

На тот момент я и вправду не знала, что одно простейшее действие, именуемое «вставь ключик в дырочку» перевернёт не только мою жизнь до неузнаваемости, привнеся нечто воистину неописуемо пугающее, но ещё и — жизни всех нас — Олежки, Игорёжки, Егорушки, Олеськи, Афдолины, Мирошки, Шальки, Вдоленки, Курольки, Каролинки, Ульянки… и других… всех тех, с кеми я жила и разделяла все их переживания, чувства и эмоции… всех тех, что связывали и удерживали меня здесь точно также, как и я их… здесь же… в нашей общей деревушки, где каждый день — и абсолютно уникален, и в то же время повторяет каждый из предыдущих, — в этом есть нечто странное… и по-своему прекрасное.

Мы, несмотря на все опасности и невзгоды… пожалуй, последние годы были самыми отчаянными и тёмными… всё же радовались обществу друг друга и весело общались на самые-самые-разные темы, обсуждая друг друга… и не только.

Так вот…

Я долго… очень долго откладывала этот момент… и не хотела приоткрывать завесу тайны… но — пришла пора прекратить этот стыд! — Наступил момент истины, который развеет всю тьму моей души, оной я стыдилась… абсолютно зря!

…Прошло столько времени… как же это было глупо… абсолютно глупо… скрывать это — от самой себя и от других!

Пора рассказать им, почему их прежняя жизнь была разрушена!

Очевидно, единственная причина в том единственном предмете, оный покоился внутри неприкасаемой шкатулки, отворяемой одним-единственным на свете ключом!

И этот предмет — воистину страшный артефакт, оный ни я, ни — уверена — и остальные, в том числе, не видели никогда в своих жизнях!

Честно, я даже не знаю, как его описать, — как описать этот простенький с виду предмет, оный меж тем перевернул наши жизни, изменив нас до неузнаваемости! — Бесповоротно.

Плоский, тонкий. Но в то же время толстый и многочисленный, связанный меж самим собой, повторяемый множество раз до такой точности, что походил на копию самого себя.

Но в то же время — он не был одинаков: слева — «кузница вечности», а справа — то, что из неё выходило и более не распространялось. Вечность, но… очень ограниченная и замкнутая в самой себе, — честно, у меня и слов не хватает, чтобы описать все те эмоции, которые каскадом обрушились на меня, не когда я впервые открыла и увидела сей предмет, но — тот миг безудержного осознания, заставшего меня врасплох, заставивший меня пересмотреть моё отношение ко всей своей жизни — к моим близким и, в конце концов, людям, населяющим весь этот мир.

Скажу честно — тогда я не познала истину, но безусловно приблизилась к ней.

И сейчас, в точности осознав, чем был тот артефакт (так я величала его), этот предмет (обыденно называю так его сейчас), могу сказать с уверенностью… могу произнести подлинное его название, — так, как его когда-то в древности назвал его Создатель.

Имя данного артефакта — тетрадь.

Тетрадь, в которую я, когда только-только начала постигать истинную суть этого предмета, записывала имя, род занятия, возраст и год смерти абсолютно каждого человека, некогда жившего в нашей деревни.

Неким чудом я, сумев сохранить в тайне владение этим артефактом, чей внешний вид мог воистину напугать всех моих близких… да и вообще ВСЕХ жителей деревни…

Неким чудом… я… пережила их всех, записав имена, род занятия, возраст и год смерти… на листы тетради…

…И сейчас… когда больше не осталось людей, коими дорожу и коих хочу вновь увидеть… лишь на миг — пусть хотя бы на миг… записываю всё это — мою личную историю, коей хочу поделиться с тем — или теми — кто однажды, очевидно, найдёт оный артефакт, именуемый Тетрадью, и захочет узнать… почему в мире когда-то… начали существовать бессмертные люди, отличимые от подавляющего большинства, — почему такая несправедливость — жить бесконечно.

Да — причина существования бессмертных людей, имя, род занятий и возраст которых в точности повторяет тех жителей моей родной деревни, — я сама… я их обратила из пепла — сначала в кости, а потом и дала им плоть, а после — и сознание и память, — это моя вина. Я — вернула их к жизни, потому что БЕЗУМНО скучала по ним… и страдала от одиночества.

…И некогда… вычеркну единственное из множества имён из Тетради — своё собственное…

Только лишь… дайте, прошу, Бог, дописать последние пару строчек благодарности и безмерной любви Им — тем, кем я безусловно дорожу — жителям моей любимой и единственной деревни — моим и их пристанищем.

Прошу. Живите. Вечно.