ГЛАВА 59

Дом был в плачевном состоянии. Кругом царили грязь и разруха. Пыль тонким слоем покрывала буквально все поверхности. Пауки облюбовали каждый уголок и плотно оплели стены своими кружевами. Посуда с засохшими остатками еды, покрытыми плесневелой пленкой, загромождала стол и источала кислый тошнотворный запах. Пустые бутылки из-под пива и вина стройными рядами стояли на полу, так что шагнуть, не задев их, было невозможно.

Анна стояла посреди дома, состоявшего из одной большой захламленной комнаты с громоздкой печкой посередине и, с ужасом в глазах, обозревала место, где ей теперь предстояло жить. Позади нее топтался Самсон. На лице его была написана некая неловкость за состояние жилища. Так, по крайней мере, Анне показалась.

– Ну вот, дочка, располагайся, – пробубнил он, опуская глаза.

– А где моя комната, – наивно спросила девушка и тут же услышала хохот у себя за спиной.

Давид завел в сарай лошадь и теперь стоял в дверях и грыз яблоко.

– Твоя комната? – выдавил он из себя, как следует просмеявшись. – Возомнила себя принцессой? Думала, во дворец жить приехала. Лавку вон видишь?

Парень ткнул грязным пальцем в деревянную, видавшую виды, скамью. Анна сглотнула подкативший к горлу ком и кивнула.

– Там и стелись! – приказал братец.

– Но как же… – возмутилась было Анна, но осеклась.

На печке валялось грязное одеяло. Видимо там спал отец. Вторая лежанка была обустроена на массивном сундуке – спальное место Давида. А ей, значит, досталась жесткая скамья.

Девушка тяжело вздохнула, прошла к лавке и опустила на нее холщовый мешок со своими пожитками. Давид доел яблоко, а огрызок швырнул прямо на пол.

– И что у нас сегодня на ужин, хозяюшка? – он громко отрыгнул, распространив по комнате мерзкий запах чесночной колбасы. – Раньше матушка для нас готовила. Теперь, стало быть, это твоя забота.

Анна кивнула.

– Ну что ты напустился сразу на бедную девушку? – встал на защиту дочери Самсон. – Она с дороги. Устала небось!

– Я будто не устал! – огрызнулся парень. – И жрать охота!

– Жрать охота! – передразнил сына кузнец. – Там в котелке похлебка чечевичная. Пожри!

– Ей три дня! – возразил Давид. – Там уже не похлебка, а сплошная тухлятина. Сам жри свою похлебку!

– Смотри, какой нежный стал! Морду воротит от отцовой стряпни, – обиделся Самсон. – Ты есть будешь, девочка?

Кузнец ласково смотрел на Анну водянистыми хмельными глазами. Девушка покачала головой.

– Я не голодна, отец. Благодарю! – от одной мысли о прокисшей чечевичной похлебке желудок у нее скрутило в узел. – Я и правда легла бы отдохнуть. Устала с дороги.

Самсон засуетился, принялся бегать по дому, сшибая пустые бутылки. Он сдернул с сундука плоскую подушку, наволочка на которой давно посерела от грязи и протерлась до дыр.

– Эй! Это моя подушка! – Давид попытался отобрать свою вещь у отца.

Наволочка треснула, разорвалась пополам, оголив еще более грязный наперник с торчащими из него птичьими перьями.

– Обойдешься! – кузнец отвесил сыну подзатыльник, и тот обижено отступил.

Самсон бережно уложил подушку на скамью, сдернул с сундука одеяло Давида и соорудил подобие постели.

– Ложись дочка, – ласково пробормотал он, явно довольный собой.

А вот Давид смотрел волком на новоявленную сестру, которая не успев появиться в доме, уже создала ему кучу неприятностей.

Ночь, казалось, тянулась целую вечность. Анна ворочалась на жесткой скамье. Каждое движение отзывалось болью в спине, в бедрах, в шее. Колючие перья впивались в кожу, кололись и царапались. Одеяло пахло плесенью и чужим потом. В углу за печкой кто-то скребся – то ли мышь, то ли ветер, пробиравшийся сквозь щели в стене.

Мужчины заснули быстро, оповещая о своей безмятежности раскатистым басистым храпом. Они выводили трели на разные лады, не давая девушке ни малейшей надежды забыться сном.

– Какой кошмар! – прошептала Анна сама себе

От раскатов позвякивали стекла в окнах. Она попыталась спрятать голову под подушкой, но и это не помогло. К тому же, едва она закрывала глаза, перед ними тут же вставал замок, ее уютная комната, маленький садик и ее семья. Которую она так жестоко отвергла. Анне вдруг стало так себя жалко!

Слезы жгли веки, стекали по щекам и пропитывали без того влажную подушку. Что же она натворила? Как же она ошиблась!

К утру, измучившись, она все же смогла заснуть от усталости и бессилия. Но едва сон накрыл ее, за окном раздался громкий петушиный крик. Девушка вздрогнула от неожиданности. Мужчины на своих местах завозились и проснулись. Анна притворилась спящей.

По их разговорам девушка поняла, что они собирались на сенокос, и она выдохнула от облегчения. Какое-то время их не будет дома, поэтому она сможет побыть в одиночестве и все хорошенько обдумать.

Собирались отец и сын громко, не обращая никакого внимания на спящую на скамье девушку. Они не стеснялись в выражениях, ругались между собой, обзывались самыми бранными словами. Значения некоторых Анна даже не знала, но по одной интонации поняла, что это что-то грубое и обидное.

Когда за Самсоном и Давидом захлопнулась дверь, девушка встала с постели, еще раз осмотрела свое новое жилище, только теперь при ярком солнечном свете, и ужаснулась еще сильнее. Она закатала рукава и принялась за уборку.

Анна вычистила полы, пока те не заблестели, вынесла все пустые бутылки, выбросила прокисшую похлебку, сожгла грязное тряпье, кишащее клопами. Она отскребла плесень со стен, протерла окна, вытряхнула коврик, высушила подушку на солнце, расправила одеяло, выгнала пауков, залатала щели, повесила занавески, которые нашла в старом сундуке.

Потом девушка пошла в сарай, нашла огородный инвентарь, разровняла землю у дома и посадила семена укропа и петрушки. Она разожгла печь, почистила котел и сварила густой, ароматный суп из сушеных грибов, моркови и картофеля. Добавила лук, чеснок, веточку душицы. Испекла хлеб – теплый, хрустящий, золотистый. Нарезала овощи, сделала салат. Постелила на стол чистую скатерть, которую нашла в сундуке и выстирала на речке.

К вечеру, когда вернулись мужчины, Анна уже выбилась из сил. Самсон и Давид застыли в дверях, не узнавая свой дом. Первым ожил отец. Он потянул носом аромат свежеиспеченного хлеба и улыбнулся.

– Хозяюшка ты наша! – вздохнул мужчина. – Вся в мать!

На сердце у Анны потеплело.

– Прошу ужинать, – сказала она, ставя на стол дымящийся котелок.

Давид отпихнул отца и прошлепал на свое место грязными сапогами, оставляя на вычищенном полу следы. Ошметки разлетелись по сторонам. Анна нахмурилась. Самсон заметил это, поэтому снял обувь и оставил у порога.

Мужчины жадно набросились на еду. Давид схватил черпак, выбрал из котелка всю гущу и разлил по двум тарелкам. Каравай хлеба разломил грязными руками пополам. Одну краюху протянул отцу, во вторую вгрызся зубами. Про Анну, стоящую в сторонке, они словно забыли.

Только отложив ложку и отодвинув миску, Давид удовлетворенно рыгнул и кивнул девушке в знак благодарности.

– Завтра чтоб было также, – приказал он, завалился на сундук, даже не сняв сапог и тут же захрапел.

Едва сын заснул, Самсон достал из-за печки бутылку медовухи и сел пить. Он быстро опьянел и уже через четверть часа утратил человеческий облик. Анна сидела на своей лавке, грызла морковку, чтобы унять разбушевавшийся голод и наблюдала за ним. Его лицо искажалось с каждой выпитой чаркой и все больше напоминало ей упыря, в которого превратился покусанный вампирами лесоруб.