65%

Напряжение внутри достигло пика. Боль от воспоминания, горечь потери, стыд за свою слабость — все это смешалось в один клубок, который душил изнутри. Я поднял голову, уставившись в яркие, бездушные лампы на потолке супермаркета. Я изо всех сил сжимал веки, пытаясь удержать предательскую влагу.

Я сжал пачку Донорона так, что уголки впились в ладонь. И внутри, в полной тишине своего сознания, закричал. Не плача. Приказывая. «ХВАТИТ, ДЭВИД! ХВАТИТ!!! ЗАКРОЙ ЭТУ ДВЕРЬ! ОНА ЗАКРЫТА! ДАВАЙ ДАЛЬШЕ!»

Это был не крик отчаяния. Это был рык. Рык того, кто отказывается сдаваться боли. Кто выбирает жить, даже если жить — значит нести в себе этот шрам.

И в этот миг — отпустило. Давление спало, как будто лопнул пузырь. Я услышал звуки вокруг: гудение холодильников, далекие голоса у кассы, и тиканье больших часов на стене. Я выдохнул долгим, дрожащим выдохом. По моей щеке, предательски и стремительно, скатилась одна-единственная слеза. Я смахнул ее тыльной стороной ладони, резко, почти зло.

Я смог.

Я опустил взгляд и встретился с глазами Лилии. Она все так же смотрела на меня. Но теперь в ее взгляде было что-то другое. Уважение? Признание?

— Дэвид, — прошептала она так тихо, что я скорее прочитал по губам. Она встала и положила руку мне на плечо. Не хлопнула. Положила. Твердо, тепло. — Ты справился. Сам. Ты большой молодец. Дальше… дальше будет легче. Я тебе обещаю.

Ее слова были простыми. Не пафосными. Но они упали на душу, как живительный дождь на выжженную землю. В них не было лживого утешения. Была констатация факта и обещание поддержки. И в этот момент, глядя в ее серьезные, чуть уставшие глаза, я понял. Окончательно.

Я не должен. Я обязан продолжать это «лечение» с Лилией. Не потому, что она меня заставляет. А потому, что это — единственный видимый путь. Путь, на котором есть кто-то, кто понимает. Кто не боится моего монстра. Кто видит мою боль и не отворачивается. И кто, как ни странно, верит, что из всего этого может получиться что-то, если не хорошее, то хотя бы контролируемое. Только так, шаг за шагом, выбивая дерьмо из таких же, как те ублюдки из прошлого, мне будет легче. Я смогу найти какой-то баланс. Или сгорю в попытке. Но это будет мой выбор. Не побег. Не самоуничтожение. Борьба.

Спустя полчаса. После перекуса.

Мы сидели на бордюре за заправкой, доедая свою дрянную лапшу из пластиковых стаканчиков. Ветер гонял по асфальту пыль и обертки, но было относительно тепло.

— Ну, ужин был… зачётный, — промолвила Лилия, ковыряя пластиковой вилкой в стаканчике и смотря куда-то в сторону угасающего заката. — Если, конечно, забыть, что это вообще еда. А ты как считаешь?

— Аналогично, Лиля. Аналогично, — сказал я, вылавливая последнюю упругую полоску лапши. Потом, набравшись смелости, решился спросить то, о чем думал все это время. — А мы… когда снова начнем? «Лечение», я имею в виду.

Лилия замерла. Не просто перестала двигаться. Она окаменела. Словно свежий лед, по которому только что можно было ходить, а теперь он треснул и готов вот-вот провалиться. Она медленно, очень медленно, словно неживая, повернула голову в мою сторону. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но глаза… в них бушевала буря. Удивление, недоверие, оценка.

Она встала, отложила стаканчик и подошла ко мне вплотную. Мы стояли лицом к лицу. Она была чуть ниже меня, но сейчас казалась выше. Она молчала. Просто смотрела. Вжигая мне в лицо свой взгляд, пытаясь понять — я шучу, я сошел с ума или я говорю правду.

Молчание повисло между нами таким плотным, тяжелым, что, казалось, можно было постучать по нему. Воздух застыл. Далекий гул машин на трассе звучал как из другого измерения.

— Дэвид, — наконец прошептала она. Голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Ты же… передумал. Лечиться таким способом. Разве нет?

Она не спрашивала. Она констатировала, как будто это было очевидно. Как будто после той ночи, после моих слез, после всего, что было, я должен был сбежать. Отказаться. И ее вопрос был не вопросом, а испытанием. Последней проверкой. Она смотрела, увижу ли я пропасть, в которую предлагаю прыгнуть снова. И готов ли я к этому по-настоящему.