- Могли бы побриться хоть ради свадьбы, - бубнил Пепе, стоя на шаг позади Алена.

Только что закончилось венчание Констанцы Авердин и сэра Лоуренса-младшего, а так же Анны Авердин и Киана Килле, сына прево – судьи простолюдинов, и все ждали появления младшей сестры.

По настоянию Пепе, к алтарю граф надел алую рубашку, но не пожелал надевать другой камзол, кроме привычного черного. Ален не питал иллюзий по поводу своей внешности, и посчитал, что было бы смешно наряжаться щеголевато. Скорее всего, и Бланш не пожелает дорогого наряда, если брак – одна видимость. Он посмотрел на сестёр своей невесты. Одна в голубом, другая в алом – яркие, как райские птицы, обе златовласые, чем-то неуловимо напоминающие Милисент. Внимание гостей было приковано к ним – красивым, юным, смеющимся.

У невест Авердин не было отца, поэтому к алтарю их провожал лорд Чендлей, и он уже вышел из церкви, чтобы привести Бланш.

- Мне стыдно стоять рядом с вами, - продолжал ворчать Пепе. Он держал на белоснежном фарфоровом блюдце два золотых обручальных кольца и мог позволить себе быть неучтивым – его всё равно не прогнали бы. – Сейчас появится маленькая леди, разнаряженная, как принцесса, и ей тоже будет неловко.

- Замолчи уже, - сказал Ален углом рта.

Жених стоял лицом к алтарю, поэтому не сразу понял, почему все замолчали, и воцарившуюся тишину нарушил лишь веселый перезвон колокольчика. Отец Бернард, собиравшийся читать молитву, застыл над раскрытой книгой, глядя поверх плеча Алена.

- Господи, какая красавица, - прошептал Пепе.

Ален медленно обернулся.

К алтарю, под руку с лордом Чендлеем приближалась Бланш. На ней были простое белое платье и белая накидка, опушенная по капюшону белым мехом. По сравнению с белыми одеждами, лицо невесты выглядело особенно ярким. Черные глаза, блестящие, как бриллианты, нежный румянец, алые губы – вся она словно сияла изнутри, а белоснежный наряд придавал ей внешнего сияния. Белая, как сама зима, яркая, как солнце в морозный день. Ален смотрел, как она подходит к нему, и поймал себя на том, что улыбается.

Лорд Чендлей подвел невесту к жениху и соединил их руки.

Отец Бернард начал чтение молитвы, хор запел, и Ален почувствовал себя словно на небесах, сжимая горячие пальцы невесты. Она волновалась – рука её дрожала. Ален ободряюще кивнул, и Бланш кивнула в ответ. Она была очень серьезна, и повторяла за священником слова молитвы с благоговением и искренностью. Она поклялась быть смиренной, терпеливой, мягкой и послушной, и произносила клятвы так, словно и в самом деле давала обязательство от всего сердца.

Пепе поднес блюдце с кольцами, и Ален надел золотое кольцо с жемчужиной на безымянный палец невесты. Она тоже надела новобрачному кольцо и подставила лицо для поцелуя. Поцелуй перед алтарем должен быть скромным, церковь – не место, где выказывают страсть. Но Алену стоило огромных усилий сдержаться, когда алые девичьи губы, вкус которых он уже знал, оказались совсем рядом. Он лишь коснулся их, но кровь сразу застучала в висках. Невеста пахла рождественскими сладостями и морозной свежестью, и Ален подумал, что это – самый упоительный аромат, который не сравнится ни с какими заморскими благовониями.

Потом они с Бланш шли от алтаря, принимая поздравления. Поздравляли их самые знатные и благородные люди города, и пожелания были поздравителям под стать – витиеватые, изысканные, красивые и… холодные. Он разрешил Бланш пригласить своих гостей, но в церкви простолюдинов что-то не было видно. Она передумала? Ален посмотрел на невесту, чей тонкий профиль в опушке белоснежного меха казался настоящим чудом небес. Наверное, ангелы не столь красивы.

Возле церкви их ждали открытые сани, устланные коврами. Но не успели новобрачные сделать и пару шагов, как на них обрушился дождь из пшеничных зерен и мелких медных монет. Ален не сразу вспомнил об этом обычае простолюдинов – осыпать молодоженов зерном и монетами для счастливой и богатой жизни. Простолюдины, не посмевшие зайти в церковь, встретили молодожёнов на улице, выкрикивая пожелания доброй семейной жизни. Позади раздался недовольный шепоток – это аристократы Ренна выказывали недовольство вульгарным поведением некоторых, побоявшись, впрочем, возражать открыто.

Что касается Бланш, то она впервые улыбнулась и приникла к плечу мужа, закрываясь ладонью от столь щедрых пожеланий счастливой семейной жизни.

Пепе услужливо забежал вперед и открыл дверцу, подав руку, чтобы графине было удобнее забраться в экипаж. Ален сел рядом с ней и помог расправить складки белоснежной накидки. Сани тронулись, и Ален впервые заговорил с Бланш – теперь уже с женой:

- Я должен что-то сказать о твоей красоте, - произнес он, - но у меня нет слов. Этот белый мех так тебе к лицу…

- Мне пришлось поломать голову, как распорядиться вашим подарком, - улыбнулась невеста. – Я не хотела резать его на кусочки, поэтому решила, что лучше всего он подойдет свадебной накидке – и тепло, и красиво.

- И ты не прогадала, - сказал Ален, касаясь ладонью белоснежного ворса, а потом и румяной щеки невесты.

Бланш не отстранилась, но посмотрела прямо в глаза, а ему показалось, что она заглянула в самую его душу. Время как будто остановилось, и даже звон свадебного колокола куда-то пропал.

- Опять пошел снег, - сказала Бланш, разрушая наваждение, и Ален словно очнулся.

- Это хорошо, что снег, - сказал он. – Пусть падает, да побольше. Дорога домой будет ровнее.

Свадебные столы были установлены в том самом зале, где всего неделю назад Ален вручил знак первой красавицы города Констанце Авердин. Сейчас первая красавица сидела со своим мужем за правым крылом стола, за левым расположилась средняя сестра – Анна, а главное место было отведено для графа и его молодой жены.

Она сняла белоснежную накидку, но и без нее все равно была ярче всех. Простое белое платье, по мнению Алена, шло ей гораздо больше любого разноцветного наряда. И в нём Бланш казалась олицетворением чистоты, свежести, словно сама зима решила преподнести графу де Конмору подарок. Он смотрел на свою невесту – и не мог насмотреться, хотя и понимал, что это было неправильно. Где-то там, в столице, его дожидалась Милисент, да и он не собирался тревожиться сердцем из-за молоденькой девушки. Молоденькой… А сколько же ей лет? Двадцать? Девятнадцать? Ален вдруг почувствовал себя неимоверно старым и жутким рядом с этим красивым, сияющим, юным существом. Подобные мысли не добавили ему радости, и Пепе тут же пихнул его локтем в бок, шепнув, чтобы не сидел, нахохлившись как филин.

Кресла графской четы поставили на возвышение и украсили ветками падуба. Музыканты старались вовсю, но танцевать пока никто не шёл – молодежи из простых страшно хотелось постучать каблуками, но благородная сдержанность аристократов заставляла их сидеть за столами.

Подали несколько перемен горячих блюд, а еще галантины и всевозможные паштеты – все очень изысканное и безумно вкусное.

На отдельном столе возвышался свадебный торт – белоснежный, воздушный, сверкающий фольгированным серебром, на серебряном подносе с белыми лентами. Когда торт разрезали, аристократы сдержанно ахнули – тесто было белым, а не золотистым, как у обычного бисквита. Многие дамы подходили к графу и выражали восхищение мастерством повара, который смог испечь такое, поистине, ангельское угощение.

Вкус Ангельского бисквита тоже привел в восторг городскую знать. Всех восхитила легкость и нежность торта, зато гостям из простолюдинов больше понравились масляные штоллены.

- Вот что я люблю! – заявил помощник прево, отец которого даже не умел читать. – Пирог должен быть масляным, чтобы скатывался по горлу, как ангелочек в бархатных штанишках! А это всё – воздушная пустота!

- Мы ценим в еде изысканность, - парировала жена судьи, - но вам, Петергрин, важнее тяжесть в желудке, а не восторг.

- Еда должна быть едой! – выдал мастер Петергрин, зажевывая половину штоллена, для приготовления которого не пожалели лучшего сливочного масла.

Неизвестно, чем закончилось бы сравнение вкусов, но в это время среди музыкантов случилось какое-то замешательство, а потом они заиграли… простонародную песню. Как же она отличалась от нежной музыки аристократов! Откуда-то появился человек с бубном, и принялся лупить в него что было сил деревянной палочкой. Оглушительно взвыла волынка, а двери распахнулись, и в зал гордо вошли шесть девушек – судя по лентам на запястьях, они были подружками невест.

- Что это у них на головах?! – ахнула леди Чендлей.

- Свадебные шляпы, - ответила Бланш, молчавшая от самой церкви до сей поры.

Алену показалось, что ее забавляет происходящее. Но «свадебные шляпы» поразили и его. Девушки несли на головах огромные сдобные пироги, покрыв волосы белоснежными покрывалами. На пирогах были зажжены по три свечи, и сладкий дух пряностей и изюма смешивался с запахом чистейшего воска.

- Это твои проделки? – спросил Ален у жены, постаравшись, чтобы никто другой их не услышал.

Но Бланш покачала головой:

- Вовсе нет, я и не думала, что они вспомнят об этом обычае. Наверное, это затея господина Маффино. Только он мог испечь такие прекрасные гугельхупфы.

- Гугель… что?

- Гугельхупфы, - спокойно пояснила Бланш. – Это старинный обычай, он пришел к нам с востока. Сейчас они будут танцевать. Давайте посмотрим.

Девушки встали в круг и начали пляску. Да какую! Для Алена осталось загадкой, каким чудом гугельхупфы не упали с их голов. Танец был отрепетирован, потому что танцовщицы продемонстрировали более десятка сложных танцевальных фигур – и все это с улыбками, задорными вскриками и переплясами, когда одна из девиц выходила в центр круга и хвалилась, как ловко она может стучать каблуками, удерживая на макушке сдобную булку.

Порыв танцовщиц постепенно захватил всех, и Ален сам не заметил, как начал прихлопывать ладонью по столешнице, в такт музыке, как и большинство гостей. Пара-тройка особо благородных презрительно кривила губы, но молодежи понравилось, и вскоре благородные юные сэры выскочили в круг, чтобы загасить свечи на пирогах и пригласить девушек на парный танец.

- Мои гости такого не ожидали, - сказал Ален, посмеиваясь. – Посмотри, как вытянулось лицо у господина судьи.

- Да, плебейские развлечения некоторым господам явно не по вкусу, - отозвалась Бланш ему в тон. – Но согласитесь, без этого нам грозила бы смертельная скука. А так… всё похоже на настоящую свадьбу.

- Это самая настоящая свадьба, – сказал граф.

- Неужели настоящая?

- Почти. Будешь танцевать со мной?

Бланш смущенно засмеялась и согласилась. В центр зала Ален вёл жену, как во сне. Эта её улыбка – она согревала, покоряла, заставляла терять разум. И хотя он знал, что их супружество было фарсом, сейчас он сам готов был поверить, что всё по-настоящему

Танцоры подались в стороны, давая место главным виновникам торжества, и хотя две другие пары молодоженов тоже вышли танцевать, всё внимание было приковано к графу и графине.

- Господи, как глазеют, - сказала Бланш, когда они прошли три круга.

- Я их прекрасно понимаю, - сказал Ален, - смотреть на тебя – одно удовольствие.

- Вы необыкновенно учтивы сегодня, - отшутилась она, но он видел, что ей приятны комплименты.

Он никогда раньше не танцевал с простолюдинами, но не оплошал и справился с их диковатыми танцами. Бланш незаметно помогала ему, и порой получалось так, что вела она. Но, делая это, она умудрялась представлять всё так, словно он был главным в их паре. А танцевала она – одно загляденье. И все остальные дамы казались по сравнению с ней тяжеловесными, как подкованные кобылицы.

- Наверное, танцевать со мной – наказание для такой легконогой козочки, как ты, - шепнул Ален ей на ухо.

Бланш ответила ему лукавым затуманенным взглядом, и Ален не осмелился больше заговаривать с ней, побоявшись нарушить её счастье. А она была сейчас счастлива, он очень хотел в это верить.

Пухлые гугельхупфы были сняты с девичьих голов и разрезаны вдоль на длинные ломти. Тесто казалось пестрым из-за обилия в нем изюма и орехов. Ломтики раздавали всем гостям, одарив сначала молодоженов. Помощник прево съел свою порцию и потребовал добавки, громогласно объявляя, что это не пирог, а божественная амброзия.

- Попробуйте, это очень вкусно, - предложила Бланш, и Ален послушно прожевал кусочек.

Выпечка и вправду была удивительной – легкой, губчатой, мягкой, как пуховая подушка. Ален заметил, что многие девушки оставляли свои куски нетронутыми и заворачивали их в платки.

- Что они делают? – удивился граф. – Уже наелись? Но праздник только начался.

- Это не для еды, это для гадания, - пояснила Бланш. – Вам не известно, милорд, но у простых людей существует такая примета – если девушка положит под подушку кусок свадебного пирога, не откусив от него, то ночью ей приснится тот, кто предназначен небесами, - и она аккуратно положила в рот кусочек гугельхупфа.

- То есть сама ты решила не гадать, - заметил граф, обрадовавшись неизвестно чему. Он вдруг вспомнил, что с самого начала торжества не видел поблизости сэра Оуэна. Так и подмывало спросить у Бланш – приглашала ли она парня, но Ален удержался от расспросов. Потому что мог услышать совсем не то, что хотелось.

- Если бы я собралась это сделать, люди вряд ли меня поняли, - улыбнулась ему Бланш. – Для всех я – бедная девушка из сказки, которой посчастливилось очаровать богатого принца. Было бы странным, вздумай я в самый счастливый момент своей жизни гадать на избранника. Нас сразу бы рассекретили, не находите?

- Да, - вынужден был признать Ален. – Ты поступила мудро.

- К тому же, - продолжала Бланш, - я не верю в гадания. Так же, как вы не верите в родовое проклятье де Конморов. Человек не должен быть суеверным, потому что на всё – лишь его собственный выбор и воля небес.

- Да, ты права, - пробормотал Ален, невольно касаясь медного браслета на запястье.

Наблюдая за Бланш, он вынужден был признать, что его жена вела себя безупречно – благородная изысканность соединялась в ней со скромным достоинством простолюдинки. Для каждого у неё нашлось приветливое слово, но никого она не выделила особо. Разве только смешного лавочника – господина Маффино – расцеловала в обе щеки.

Алену не понравилось, когда его жену подошла поздравить леди Алария. После памятного вечера он не видел дочь судьи, но к Бланш она приблизилась с милой улыбкой людоедки и что-то прошептала ей на ухо, обхватив за шею, как ближайшую подругу. Бланш выслушала её с вежливой улыбкой, но вдруг посмотрела прямо на мужа и тут же опустила глаза. Ален заерзал в кресле, словно сел на терновые колючки. Что там эта бесстыжая девчонка нашептала его жене?

Но поговорить им не удалось, потому что начались свободные танцы, и госпожу графиню приглашали нарасхват. Граф не запрещал ей танцевать, хотя невольно следил взглядом за тонкой гибкой фигуркой в белом. Бланш была удивительно легка в танце, и её раскрасневшееся лицо так и притягивало. Было в этом что-то сродни волшебству.

Ближе к полуночи, когда гости стали немного буйными от веселья и выпитого вина, кто-то закричал, заглушив музыку:

- Требуем подвязки! Требуем подвязки!

Этот крик был подхвачен остальными гостями, и Бланш, которую до этого кружил в танце сын лорда Чендлея, была немедленно возвращена мужу.

- Пора проводить новобрачных до супружеского ложа! – надрывался помощник прево, размахивая веткой падуба.