Проводы до постели запомнились мне сплошной сутолокой. Часть гостей отправилась за Констанцей и Анной, но большинство решили проводить графа и устроили настоящую давку. Подвыпившие мужчины ругались, женщины взвизгивали и ахали, и все толкались, как рыночные торговки на разнос! Если бы не граф, меня бы затоптали и не заметили. Но рядом шел он, обнимая меня за талию, и я чувствовала себя в безопасности, как древний мудрец, который переплывал штормовое море в брюхе огромной рыбы. Хотя… была ли я безопасности, если верить леди Аларии?..

Графская спальня располагалась на втором этаже, и именно туда нас проводили. Мы с графом вошли первыми, в сопровождении Пепе и трех горничных, а когда остальные гости попытались войти следом, слуга графа встал в дверях с очень недвусмысленным выражением лица.

Гости присмирели, и кто-то из толпы попросил графа передать им подвязку невесты.

- Пепе, не позволяй никому зайти, - сказал граф, хотя приказ был излишним – слуга и так не собирался никого впускать.

Граф поставил меня у кровати, чтобы было видно тем, кто толпился за порогом, и посчитал нужным подбодрить:

- Ничего не бойся.

Но я не боялась. Мне было известно об этом старинном обычае, я была готова к нему и не видела ничего страшного в том, чтобы снять подвязку и отдать её гостям. Я уже взялась за подол, но граф меня остановил.

- Не сама, глупая, - тихо сказал он со смешком.

Опустившись на колено, он приподнял подол моего платья. Я ощутила, как рука графа скользнула моей щиколотке, поднялась выше, пытаясь нащупать свадебную подвязку. Как странно, что тело моё оказалось таким чувствительным к чужим рукам. Всё во мне словно запело, когда горячая ладонь прошлась по икре, скользнула по колену и поднялась выше. Невольно я вздрогнула, когда мужские пальцы коснулись обнаженной кожи повыше чулка. Граф де Конмор это почувствовал, потому что поднял голову, и взгляды наши встретились. Серые при дневном свете, при свечах его глаза казались золотистыми. Они пленяли, манили, молили о чём-то, но о чём – я не могла понять. Время словно остановилось, а сердце моё принялось колотиться, как безумное.

- Милорд граф совсем забыл про нас, - раздался мужской голос из-за порога.

- С такой женой и я бы про тебя забыл, - с пьяным пылом ответил ему другой голос.

В тот же миг граф рывком стащил подвязку и выпрямился так резко, что я чуть не потеряла равновесие, едва он отпустил меня.

- Подвязка невесты! – загомонили зрители. – Бросайте её нам, милорд!

Белая кружевная лента полетела в жадно протянутые руки, а потом Пепе заставил гостей потесниться и захлопнул дверь.

В комнате сразу стало тихо, а звуки праздника – музыка, хмельные голоса, превратились в приглушенный рокот, словно где-то далеко ветер гулял в кронах дубов.

Горничные помогли мне раздеться, распустили и причесали волосы, протерли кожу ароматической настойкой и поднесли ночную рубашку. За ширмой Пепе помогал раздеться графу. Я слышала, как они о чём-то переговаривались, но слов не разобрала, и хотя знала, что наш брак – всего лишь игра, представление, волновалась всё больше и больше.

В двери постучали условным стуком, и Пепе отворил. Пришла матушка, а горничные, поклонившись, удалились.

- Я уже была у твоих сестер, - зашептала матушка, перебирая мои распущенные волосы, - и хотя понимаю, что в эту ночь твоё целомудрие не пострадает, всё равно должна была зайти. Ты дрожишь? Тебе холодно?

- Нет, совсем нет, - я взяла её за руку и прижалась щекой. – Это от волнения – столько всего произошло…

- Тогда тебе надо отдохнуть, - матушка поцеловала меня в макушку. – А свои наставления я приберегу до следующего раза… Когда они, действительно, понадобятся.

Загасив почти все свечи, матушка и Пепе удалились, и мы с мужем остались одни.

Он вышел из-за ширмы в рубашке и подштанниках, оберегая меня от смущения. Штаны были короткими – лишь до колен, а сапоги он снял, и я увидела, какими мощными были у него икры – этому человеку явно приходилось много ходить. Или… сражаться.

- Дело сделано, Бланш, - сказал граф, падая на одну сторону кровати. – Давай спать. Завтра надо выехать пораньше, не хочу видеть утром всю эту пьяную толпу, а они будут гулять до утра, можешь мне поверить.

Стараясь держаться невозмутимо, я улеглась на другую сторону, отвернулась к стене и укрылась до самой шеи одеялом, хотя в комнате было жарко натоплено.

Можно было и спать, только сон никак не шёл. Граф не шевелился, но я чувствовала, что и он не спит. Напряжение между нами звенело, как натянутая до отказа струна. Сейчас кто-то затронет её и…

- Хотел спросить, - подал голос граф, и я вздрогнула, пусть и ожидала, что он заговорит. – Что там сказала тебе леди Алария?

Я затаилась, и граф сразу понял причину:

- Наболтала какую-то чертовщину про меня, верно?

- Не всё ли равно, что она сказала? – ответила я, не поворачиваясь к нему.

- Выслушала её, так дай мне возможность оправдаться.

- Вы уверены, что вам надо оправдываться передо мной?

Он помолчал, а потом коротко сказал:

- Да.

- Но вам не в чем оправдываться, милорд. Леди Алария сказала, что очень мне завидует, и что счастье почему-то улыбается замухрышкам, вроде меня.

- Вот ведь язва, - хмыкнул он. – Не могла не укусить. Она и в самом деле тебе завидует.

- Я так и поняла, милорд.

- Всё, теперь спать.

Он завозился в постели, устраиваясь поудобнее, и не прошло и четверти часа, как до меня донеслось ровное дыхание – мой муж сладко уснул. Мысленно я похвалила себя за сообразительность. Не стоило ему знать, о чём на самом деле поведала мне Алария.

Она подошла вместе с остальными – чтобы поздравить с венчанием, но, расцеловав в обе щеки, сказала на ухо:

- Прекрасный муж у тебя будет. Ему так нравится причинять женщинам боль. Готовься вытерпеть много, очень много боли.

Причинять боль…

Стараясь не шевелиться, я пролежала на одном боку так долго, что занемело всё тело. Когда неподвижность стала настоящей пыткой, я осмелилась лечь на спину, а потом повернуться к мужу.

Что Алария имела в виду, говоря о боли? Граф причинил ей боль? Ей – дочери судьи? Он производил впечатление человека властного, но истинного рыцаря. И господин Маффино называл его рыцарем без страха и упрека. Маффино я верила больше, чем Аларии, но на душе всё равно было неспокойно. Правильно ли я сделала, что умолчала о настоящих словах леди Аларии? Не надо ли было довериться мужу? Но если Алария лгала, я бы обидела его, а если сказала правду – что бы он мне ответил? Возможно, тоже правду, только мне не стало бы от этого легче. А в довесок к правде я могла бы получить ещё кое-что – например, пару затрещин.

Я смотрела на спящего по ту сторону кровати мужчину и гадала, какой будет моя жизнь с ним. Год – это так долго, и в то же время – так мало…

Де Конмор лежал на спине, подложив под голову левую руку, а правая покоилась у него на груди. Во сне лицо его разгладилось, и морщины были незаметны. Сколько же ему лет? Тридцать? Тридцать пять? Теперь я могла рассматривать его без боязни и стеснения. Кроме седой прядки надо лбом, я заметила несколько седых волос на висках и в бороде. Нос с горбинкой, с резко вырезанными ноздрями, придавал мужчине вид хищной птицы – коршуна или ястреба. Губы были алые, четкого рисунка. Мне вспомнилось, как они умеют целовать, и по телу от макушки до пяток пробежал холодок. Что значили по сравнению с этими поцелуями детские поцелуи Реджи! Тогда он коснулся моей щеки, и это было забавно, страшно, но совершенно не волнительно. Почему же меня словно пронзает молнией, когда граф дотрагивается до меня? Невинное прикосновение – когда он погладил меня по щеке у церкви, вызвало во мне бурю чувств и переживаний, а когда он снимал мою подвязку – разве я не позабыла даже о зрителях, для которых разыгрывался этот фарс? В какой-то момент мне стало казаться, что всё по-настоящему.

Закричали первые петухи, вторые, а затем и третьи, а я всё не могла сомкнуть глаза. Но пока я горела и сердцем, и телом, мой муж спал сном праведника. Вот его точно не терзали никакие сомнения.

«Бедная Бланш, - пожалела я себя мысленно, - ты – лишь игрушка в его руках. Не теряй головы, если не хочешь потерять сердца».

Путь до Конмора был долгим – около трех часов, но не особенно утомительным. Снега выпало много, и дорога была уже накатанной – ровной, как зеркало. Карета, поставленная на полозья, ехала ровно, и в ней было тепло, благодаря переносной жаровне. Четверка коней бежала бодро, не сбиваясь с шага. Время от времени я открывала крохотное окошко, чтобы полюбоваться окрестностями и хоть на время забыть о присутствии графа, который ехал в карете вместе со мной.

Говорить нам было совершенно не о чем, и после двух-трех ничего не значащих фраз повисало долгое молчание. В карете было только одно сидение, и мы с мужем сидели рядом, почти соприкасаясь плечами. Его близость волновала и смущала меня, сколько бы я не напоминала себе, что мужчина рядом со мной – муж лишь на год, без обязательств.

- Я оповестил о нашем приезде, - сказал граф, в очередной раз нарушив молчание, - но велел не устраивать праздничной встречи. Ты ведь не возражаешь?

- Нет, милорд, - ответила я. – К чему ненужные церемонии, если через год приедет настоящая хозяйка?

- Но никто не должен знать об этом, - напомнил он.

- Не волнуйтесь, у меня хорошая память, милорд.

- И еще, Бланш…

- Слушаю вас?

- Раз уж теперь мы муж и жена, я разрешаю тебе называть меня по имени.

Называть его по имени? Я глубоко вздохнула, стараясь не поддаться безумию. А называть его по имени было настоящим безумием. Ален… имя совершенно ему не подходило. Оно звучало, как вздох, как стон после поцелуя… Вспомнив о поцелуях, я покраснела – благо, что в карете было полутемно.

- Боюсь, что не смогу выполнить вашу просьбу, - сказала я.

- Почему же? Мне бы этого хотелось.

Де Конмор произнес эти слова приглушенным голосом, от которого у меня предательски задрожало сердце.

- Не всё в этом мире происходит согласно вашим желаниям.

Мы опять замолчали.

Волнение и усталость после бессонной ночи, а больше всего – мерное покачивание кареты, убаюкивали. Вскоре я поймала себя на том, что роняю голову в полусне. Несколько раз я просыпалась, падая на плечо графу, бормотала извинения, но бороться со сном не было никакой возможности. Когда я, пробудившись в пятый или десятый раз, открыла глаза, то с ужасом обнаружила, что лежу у графа на коленях, удобно устроившись щекой на его ладони. Светильник погас, и теперь в карете было темно, только через щель неплотно прикрытого окошка тонкой полосой лился солнечный свет. Граф не шевелился, и я, понадеявшись, что он тоже спит, начала тихонько подниматься. Это мне не удалось, потому что крепкая рука обняла меня и притиснула к широкой, твердой груди.

- Куда убегаешь? – прошептал де Конмор.

Шептаться не было нужды, но именно его тихий голос создал таинственную, интимную и притягательную ауру.

- Убегать мне некуда, - ответила я тихо, чувствуя себя на его груди так же спокойно, как в собственной постели. – Отпустили бы вы меня, милорд. Я и так уже злоупотребила вами, заняв ваши колени.

- Но ведь выспалась? – спросил он, не торопясь меня отпускать.

- И очень сладко, - заверила я его, посчитав, что вырываться из объятий собственного мужа было бы глупо. – А вы отдохнули?

- И очень сладко, - передразнил он меня и опустил руку.

Я села прямо, поправляя капюшон и сбившуюся накидку.

Карета повернула и остановилась, а в дверцу снаружи стукнули:

- Прибыли, милорд! – раздался голос рыжего Пепе.

Граф пнул дверцу, открывая её, и я зажмурилась от ослепительного солнечного света, ударившего в лицо.

- Помоги выйти госпоже графине, - велел де Конмор и выпрыгнул из кареты, не дожидаясь, пока Пепе опустит подножку.

- Добро пожаловать, миледи, - степенно произнес слуга, помогая мне выбраться.

Я огляделась, щурясь на солнце. Замок Конмор оказался грандиозным сооружением, прилепившимся одной стороной к отвесной скале, а второй стороной нависая над обрывом. Так строили замки лет двести назад – заботясь не о красоте, а о боеспособности. Но теперь старинные донжоны были украшены изящными карнизами, а вместо рва был разбит сад. Виднелась даже каменная беседка, на вершине которой была какая-то скульптура, засыпанная снегом, издали похожая на горбатого гнома. Квадратный искусственный пруд не замерз, несмотря на холод, и от воды белыми завитками поднимался пар.

Пройдя следом за графом и Пепе в арочные ворота, и поднявшись по высокому крыльцу, справа и слева от которого стояли статуи, я оказалась в прихожей замка. Потолок здесь был таким низким, что графу пришлось наклонить голову, чтобы не стукаться об него макушкой.

- Там кухня и комнаты прислуги, - указал де Конмор направо, - налево – зал, я переделал его под гостиную. Замок древний, в нем всё не так, как сейчас принято устраивать в домах, но мы привыкли.

Привыкли! Надо думать! Я с ужасом осматривала черные от копоти стены и хлопья сажи, живописно свисающие с потолочных балок. Пол покрывал сухой тростник – несвежий, сквозь него проглядывали каменные плиты. Тут же лежали собаки – огромные волкодавы и кривоногие таксы, которые при виде хозяина вскочили с довольным лаем, готовые броситься навстречу, но повинуясь короткому приказу послушно уселись, энергично ударяя хвостами. Камин топили торфом, и едкие клубы дыма, буквально, затыкали легкие. Я старалась дышать ртом, но это мало помогало.

- Поднимемся на второй этаж, - предложил граф, - нас ждут там.

В этом доме не было принято разуваться при входе – я пошла следом за графом, который и не подумал снять сапоги.

Мы поднялись по винтовой лестнице и оказались на втором этаже. Здесь обстановка была не лучше – та же сажа, тот же тростник на полу, только топили не торфом, а деревом.

Низкие каменные своды производили гнетущее впечатление, но как нельзя лучше подходили своему хозяину – граф смотрелся здесь столь же уместно, как тролль в своей норе. Не хватало только матушки-тролльчихи и кучи черных косматых тролльчат.

В комнате, куда муж провел меня, было полутемно – ставни на окнах оказались закрытыми, несмотря на то, что снаружи сияло солнце. Я не сразу разглядела полную дородную женщину, которая поспешила нам навстречу, зато услышала её голос – заискивающий, тихий:

- С благополучным возвращением, милорд. Добро пожаловать, миледи.

- Это госпожа Барбетта, - представил её граф. – Она тут по хозяйству… объяснит тебе, что к чему. Барбетта, расскажешь моей жене обо всём и покажешь замок.

- Слушаюсь, милорд, - она поклонилась.

- Небеса святые! – раздался пронзительный голосок откуда-то слева и снизу.

Я испуганно отшатнулась, и кто-то засмеялся – тонко, зло и слишком громко. Эхо, обитавшее в замке, подхватило переливы этого смеха и вознесло к самому потолку.

- Не успели избавиться от одной жены, как появилась новая, - сказал кто-то презрительно. – Надолго ли?

Только сейчас я разглядела странное существо – девушку лет шестнадцати, вольготно развалившуюся на полу у стола в обнимку с волкодавом. Грудки её явственно выделялись под жилеткой мужского покроя, но вместо юбки на девушке были мешковатые штаны. Да и неприбранные волосы, обрезанные чуть ниже плеч, бледное и злое лицо, напрочь лишенное миловидности – всё это больше пристало мальчишке.

- Кто это? – спросила я в замешательстве.

- Вамбри, заткнись, - сказал граф, досадливо морщась. – Веди себя уважительно, иначе получишь хорошего пинка. Я привез тебе шоколадные конфеты, как ты и просила.

- Грозись, а мне не страшно! – хохотнула она.

- Вамбри? – переспросила я, с изумлением разглядывая это существо. – Что за странное имя?

- Вообще, её зовут Гюнебрет, - сказал граф, снимая плащ и бросая его на руки Барбетте. – Но я зову ее Вамбри. Это моя дочь от первого брака.

- Дочь? – я была так изумлена, что не могла сказать ничего вразумительного.

- А как зовут твою новую жену, папочка? – спросила странная Вамбри, издевательски коверкая слова, стараясь говорить, как маленький ребенок.

- Её зовут Бланш, - ответил ей отец, стаскивая сапоги и бросая их тут же, возле стола. Сапоги он снимал без помощи рук – наступая носком на пятку, и было видно, что ему это привычно.

- Бланш… - повторила Вамбри, словно пробуя моё имя на вкус. – Это значит – белая? Какая же она белая? Она чёрная, как грач.

- Вамбри! – прикрикнул на нее граф, но она только засмеялась, вскочила и свистнула собаку, которая послушно потащилась за ней.

- Располагайтесь, леди Бланш, - сказала девица, кривляясь, - чувствуйте себя, как дома. Но если что – кладбище за тисовой рощей. Может, там вам будет удобнее?

- Вамбри! – граф грохнул кулаком по столу, но она уже умчалась вниз, заливаясь противным, пронзительным смехом.

Я осталась стоять посреди комнаты, не зная – снимать перчатки или лучше так и оставаться в них.

На помощь мне пришла Барбетта.

- Подождите, миледи, - сказала она, поудобнее перехватывая меховой плащ графа. – Сейчас я отнесу одежду милорда, а потом приду за вами и покажу вашу комнату.

- Благодарю… - прошептала я.

- Барбетта обо всём позаботится, - сказал граф. Он стоял босой, расстегивал пояс, чтобы освободиться от тяжести кинжала и кошелька, и сказал, явно думая о чем-то другом: - Надеюсь, тебе здесь понравится.

- Да, конечно, - прошептала я, думая, что понравиться здесь могло бы только последнему нищеброду, который до этого жил в шалаше из веток.

Замок Конмор ничем не походил на богатый и удобный для жилья графский дом. Комната, которую мне предоставили, располагалась в правом крыле на втором этаже, а комната графа – как сказала мне Барбетта – на третьем. Дочь графа занимала левое крыло второго этажа, слуги жили на первом этаже, рядом с кухней. Был еще четвертый этаж и верхние башни, но Барбетта объяснила, что они нежилые.

- Я застелила свежее бельё, миледи, - объясняла она, открывая ветхий полог над кроватью. – Не бойтесь, всё это выглядит ужасно, но клопов и тараканов у нас нет. И крыс тоже нет, только мыши.

- О, только мыши… - пробормотала я, - замечательно…

Спальня оказалась самым унылым местом, какое только можно было себе представить. Выцветшие гобелены на стенах, наглухо заколоченные рамы, законопаченные в щелях тряпками. Я стояла посредине комнаты, не зная, можно ли присесть на продавленные кресла с вышарканной обивкой. Подлокотники кресел явно водили знакомство с собачьими зубами. Да и сами собаки безбоязненно бегали по дому. Одна из такс даже заглянула в мою спальню, подозрительно принюхиваясь к моей дорожной сумке. Там у меня лежало надушенное бельё.

- Надеюсь, вам будет удобно, - поклонилась мне Барбетта, - я поставила ночную вазу в углу, чтобы вам не пришлось выходить ночью по нужде.

- Благодарю…

- Если что-то понадобится - зовите, - служанка ушла, а я сняла накидку, аккуратно уложив её на свой сундук, который уже перетащили сюда.

Я разобрала вещи, достав всё необходимое – платье, туфли, а остальное даже не стала доставать из сундука, потому что положить всё это было некуда.

Ужин мне подали в комнату – жареную салаку с мучным соусом и чай с вареньем. Сытно, но не слишком вкусно. А потом пришло время ложиться спать.

Несмотря на законопаченные щели, в комнате всё равно немилосердно дуло, и я совсем закоченела, пока разделась, умылась и забралась под одеяло. Укрывшись с головой, я свернулась клубочком, чтобы было теплее, согрелась и незаметно уснула.

Мне приснилось, будто у моей кровати извиваются три змеи – толщиной в руку, стоящие на хвостах. Они крутились волчком и колыхались волнами, высовывая противные раздвоенные языки. Где-то тихо играла волынка, и змеи то приникали к моей кровати, словно готовые напасть, то уходили в сторону в странном танце.

Я проснулась в липком поту, и подумала, что старуха Вильямина, всё же, напугала меня. Теплилась свечка, оплавившаяся почти до основания, и никаких змей не было и в помине. Но волынка…

Сев в постели, я прислушалась. Что это за звуки? Не волынка, нет. Чьи-то стоны… Помедлив немного, я слезла с кровати, подкралась к двери, открыла её и выглянула в коридор. Пусто и тихо. Показалось…

Но не успела я вздохнуть с облегчением, как старый замок прозвучал новым стоном. Эхо подхватило его, разнося по этажу, а потом опять всё стихло.

- Кто здесь? – позвала я, и голос мой прозвучал почти писком.

Мне никто не ответил, я долго вглядывалась в темноту, но ничего подозрительного или странного не увидела. Да и стоны прекратились. Неужели, мне почудилось?

- Все страхи человек придумывает сам, - повторила я слова Вильямины, накинула халат и заставила себя выйти в коридор и пройти до лестницы.

Никого. Так и с ума сойти недолго, выдумывая бог знает что.

Вернувшись в спальню, я забралась в постель, снова пытаясь согреться.

Мне показалось, я едва закрыла глаза, как рядом со мной объявилась Барбетта, поднимая шторы и впуская в комнату серый утренний свет.

- Доброе утро, миледи! Еда на столе, ваш супруг скоро спуститься к завтраку.

- Сейчас буду, - пробормотала я, мало что понимая спросонья.

Завтрак в замке Конмор был таким же невкусным, как и ужин. Барбетта подала жирную масляную овсянку с потрохами и серый хлеб. Даже когда мы особенно бедствовали, мама никогда не подавала такой хлеб. И всегда старалась, чтобы еда была вкусной. Но в Конморе, похоже, ценили совсем другое.

Многочисленные собаки крутились тут же, тычась в ноги мокрыми носами и выклянчивая еду. И отец, и дочь время от времени бросали им то ломти хлеба, то куски мяса из собственных тарелок.

Солонина была вымочена плохо, поэтому каша показалась мне пересоленной, но граф уплетал её с завидным аппетитом, держа ложку в левой руке и откусывая от толстого ломтя хлеба. Причем делал он это странно – сначала клал ложку, потом брал левой рукой хлеб, потом клал хлеб и брал левой рукой ложку. Мне непонятны были такие манипуляции, и я решила, что с правой рукой графа что-то более серьезное, нежели обет «для супруги». Можно хранить правую руку для супруги, но ложку-то держать это не помешает? Возможно, просто граф поранил правую руку и не хочет об этом говорить. С другой стороны, в Ренне жила уважаемая госпожа Коппелия, которая тоже не пользовалась правой рукой несколько месяцев после того, как прикоснулась к священному гробу в Святой Земле. Каждый волен делать со своими руками, что ему угодно, поэтому я решила оставить странности и секреты графа на его совести.

Я съела несколько ложек каши, чтобы не выглядеть невежливой, и намазала ломтик хлеба маслом – такая пища пришлась мне больше по душе.

Зато Вамбри с размаху шлепнула ложку в чашку, отчего каша так и полетела во все стороны. Отец без слов наградил ее крепким подзатыльником.

- Не буду это есть! - Вамбри воинственно выпятила подбородок.

- Тогда свободна, - сказал де Конмор ровно, избегая смотреть на меня.

Было видно, что ему неловко за поведение дочери.

- Черта с два я уйду голодная, - заявила юная леди. – Вели, чтобы отправили за конфетами, вчерашние кончились.

- На следующей неделе их получишь, - ответил граф. – Пока у меня нет дел в Ренне, незачем гонять людей ради пустой забавы.

- За неделю я умру с голоду, - сказала Вамбри, поглядев на меня исподлобья и с ненавистью, - и люди скажут, что это мачеха меня заморила!

От неожиданности я уронила кусочек хлеба с маслом на колени, запачкав маслом платье.

Вамбри пронзительно расхохоталась, потешаясь над моей неловкостью.

- Ещё слово, - пообещал граф, - и ты будешь есть у себя в комнате. Изволь вести себя прилично.

- Прилично? – фыркнула Вамбри. – Ей сколько лет?

Граф посмотрел на меня, явно припоминая, сколько же мне.

- Девятнадцать, - сказала я спокойно, вытирая платье полотенцем, поданным Барбеттой.

- Девятнадцать! Она всего на три года старше меня! – резкий голос Вамбри звучал, как надтреснутый колокольчик. – И ты будешь говорить мне о приличиях?!

- Пошла вон, - сказал де Конмор, откусывая ещё хлеба.

Вамбри вскочила и убежала, опрокинув стул.

За столом повисло неловкое молчание.

- Мне подавать младшей леди еду в её комнату? – осторожно спросила Барбетта.

- Не стоит, - поспешила вмешаться я. – Не будем обращать на это внимания...

- Пусть ест в своей комнате, - сказал граф, не слушая меня.

Он выскреб остатки каши из чашки и тоже вышел.

Я осталась за столом в одиночестве, и Барбетта пододвинула мне чашку с чаем, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Глядя в грубую чашку, что она подала мне, я размышляла о том, что случилось. Если бы граф предупредил, что в Конморе его ждет уже взрослая дочь, я могла хотя бы прихватить для неё подарок, чтобы установить если не добрые отношения, то предотвратить войну. А то, что будет война, я уже не сомневалась.

- Юная леди любит шоколад? – спросила я у Барбетты, намеренно называя Гюнебрет юной леди, хотя была ненамного её старше.

- С ума по нему сходит, - подтвердила домоправительница, - милорд всегда привозит ей конфеты, ведь что-то другое она есть отказывается – потому и худая такая, как палка. Всю душу она милорду вымотала своими капризами…

«Капризная девчонка…» - вспомнила я слова поварихи из графского дома в Ренне. Так вот о ком шла речь. Избалованная доченька, спесивая, грубая, противная, как десять лягушек. И язвительная, как змея…

- Кто у вас готовит завтрак для милорда и его дочери, Барбетта? – спросила я.

- Иногда я, миледи, иногда – жена управляющего, - ответила мне служанка. – Вам не понравилось? Я скажу Сюзанне, чтобы готовила вам отдельно.

- Нет, не стоит беспокоиться, - заверила я ее, потому что у меня были свои соображения насчет завтраков в этом кошмарном замке.