Надо ли говорить, что ночь я провела дурно, мучаясь кошмарами. Мне всё время казалось, что сейчас войдет мой муж, требуя ключ, а потом обвинит меня в нарушении запрета. Украденный кусочек неизвестного лекарства я предусмотрительно спрятала под подошву туфли, боясь, что он будет обнаружен.

Но наступило утро, а граф так и не явился.

Правильно ли я сделала, нарушив запрет мужа? Пусть и из лучших побуждений, но получалось, что я предала его. Показалось ли мне, или вчера между нами, действительно, что-то произошло? Что-то странное, удивительное, волшебное? Меня мучили угрызения совести, и непривычно волновалось сердце. Спускаясь в кухню, я невольно прислушивалась и посматривала на лестницу – не появится ли муж?

Приступив к приготовлению завтрака, я узнала от Барбетты, что граф опять уехал ночью по каким-то срочным делам, но скоро должен вернуться. Лучше было бы не вызывать подозрений, но я всё равно сбежала из замка, убеждая себя, что это – не бегство, а необходимость.

Какая была необходимость наблюдать за тем, как слуги очищают от снега садовую беседку – я бы связно объяснить не смогла, но упорно стояла на морозе, спрятав руки под накидку, и смотрела, как строение обметают от снега и скалывают намёрзший лед. Скульптура наверху, показавшаяся мне по приезду горбатым гномом, на самом деле изображала лебедя. То ли от времени, то ли по другим причинам тонкая шея лебедя обломилась, и теперь безголовая птица представляла собой крайне жалкое зрелище. После того, как счистили снег, я нашла и саму лебединую голову – она валялась возле беседки, намертво вмерзшая в землю. Работа была очень тонкая – клюв, глаза, каждое перышко было выточено с огромным мастерством.

Я спросила у старого Сквирри, как сломалась статуя и почему её до сих пор не починили.

- Так милорд не велел её трогать, - пояснил старик, опираясь на метлу, которой смахивал снег с каменных плит, - он сам и разбил её. После того, как вторая миледи погибла.

- Сам разбил? Зачем?

- Вот уж не знаю, миледи, - старик развел руками. – В Конморе не принято, чтобы слуги расспрашивали хозяев о том, зачем они делают то или это. Если вам интересно – сами и спросите. Но на вашем месте я не стал бы этого делать…

- Почему? – спросила я, разглядывая изуродованную каменную птицу.

Несомненно, после того, как лебединая голова упала на землю, по ней били ещё – на это указывали многочисленные щербины и сколы.

- Вряд ли милорду будет приятно об этом вспоминать. Он очень переживал, когда миледи Эстер погибла.

- Говорят, она упала с лошади и сломала шею? – спросила я тихо.

- Что уж там с ней произошло в горах, мне не известно, - ответил старик. Он был очень разговорчив – наверное, обрадовался возможности устроить передышку. – Только она уехала утром, а вечером её конь вернулся один. Мы искали её два дня и нашли на камнях – совсем мертвую. Милорд пошёл и раздолбил бедного лебедя. Он, вообще, тогда был не в себе. Сам залез на беседку, сломал статую, а потом еще внизу лупил по ней топором.

- Леди Эстер была ему очень дорога, раз милорд так переживал… - я посмотрела на беседку – она больше походила на миниатюрный дом, и скрывала новую тайну.

Что за судьба у милорда графа, если тайны так и роятся вокруг него?

- Он её сильно любил, наш милорд, - подтвердил старик, не догадываясь, что этими словами ранил меня в самое сердце. – Но в тот день, когда вторая миледи уехала, они сильно поругались. Кричали друг на друга, а потом она убежала вся красная!.. И злая!..

- Поругались? – я быстро повернулась к старику. – А о чем они говорили, вы не помните?

- Что вы, миледи, - обиделся Сквирри, - в Конморе слуги не подслушивают разговоры господ! Я пойду, миледи.

Он пошёл прочь, словно я оскорбила его лучшие чувства.

- Постойте! – окликнула я его.

Старик оглянулся.

- Вы говорите, что милорд сам разбил лебедя. Но как он смог забраться на беседку? Вы ведь знаете, у него больная рука… С одной рукой залезть на такую высоту невозможно.

- А тогда он был здоров, миледи. И забрался на самую крышу, как белка на сосну!

Слуга ушёл, а я продолжала стоять, не замечая, что ветер швыряет пригоршни снега мне прямо в лицо. Два года назад граф был здоров, и он поссорился с женой, после чего она погибла. Не тогда ли началась странная болезнь? Вопросов было много, а ответов – ни одного.

Внезапно заторопившись, я почти бегом вернулась в замок и столкнулась со слугой графа – рыжим Пепе.

- Где ваш хозяин? – спросила я учтиво.

- Поехал в деревню, - ответил тот.

- А вас с собой не взял?

- С ним Гримси и Боско, если вы волнуетесь.

- Пока вы ему не нужны, могу ли я просить вас об одолжении?

- Всё, что угодно, миледи,- с готовностью поклонился он.

- Мне надо съездить в Ренн, - я понизила голос и сказала таинственно: - Хочу купить подарки для милорда и его дочери, но об этом никто не должен знать. Положу подарки под ёлку, чтобы они нашли их в первый день нового года. Вы отвезете меня?

- Подарки – это хорошо, - согласился Пепе, - но не лучше ли дождаться милорда? Он бы и отвез вас.

- О чём вы? – сказала я укоризненно. – Покупать подарки для милорда вместе с милордом? Подарок должен быть приятной неожиданностью. Разве нет?

- Пожалуй, вы правы… - согласился Пепе. – Хорошо, я запрягу пару, а вы собирайтесь. Домчимся до Ренна – глазом моргнуть не успеете!

Мы и в самом деле добрались до Ренна очень быстро, хотя Пепе не гнал лошадей и давал им отдохнуть в пути. Чтобы не вызвать подозрений, я сначала наведалась в торговые ряды, и вернулась с коробочками и свертками, а потом попросила остановиться возле аптеки.

Аптекарь – господин Рильке - принял меня сразу же, проводил в кабинет и услужливо уставился поверх круглых очков.

- Чем могу служить госпоже графине?

- Можете называть меня, как и прежде – Бланш, - сказала я, - «графиня» - это слишком официально, - и сразу перешла к делу.

Достав из перчатки кусочек «сахара» из шкатулки Сильвани, я протянула его аптекарю. Тот взял странное снадобье двумя пальцами, оглядел через стекла очков, потом поднял очки на лоб и снова осмотрел кусочек самым внимательнейшим образом.

- Где вы это взяли? – спросил он.

- Неважно, - строго ответила я, - хочу знать, что это такое.

- Это волшебное кушанье лотофагов, - сказал господин Рильке. – И мне хотелось бы знать, каким образом это дьявольское снадобье попало к вам?

- Дьявольское? Это – яд? И кто такие лотофаги?

- Нет, это не яд, милая леди. Но, судя по вашему изумлению, я верю, что вы не знали о губительных свойствах этого средства, прозванного невеждами «прославляемым средством от всех болезней». Его добывают далеко отсюда, на землях, принадлежащих лотофагам – пожирателям лотоса. На самом деле, это не лотос, это древесная смола. Ее растворяют в крепком вине и потребляют внутрь. Но сколько зла она причиняет…

- Расскажите, чем же это средство так опасно и почему его прославляют?

- А вы расскажете мне, где приобрели это?

Я понурилась.

- Впрочем, можете ничего не говорить, - догадался аптекарь. – Это мой бывший помощник, господин Сильвани сбыл вам его.

- Чем опасно это средство? Расскажите, молю вас!

- Оно опасно тем, - господин Рильке достал маленькую ступку, бросил туда кусочек «сахара» и разбил его пестом в крошку, после чего открыл окно и высыпал порошок на улицу, - опасно тем, что уводит человека из нашего мира в совершенно другой мир, где нет ни печалей, ни болезней. Оно и вправду избавляет от боли, заставляет забыть о горе, но берет за это слишком дорогую цену – человеческую душу.

- Что это значит? – еле выговорила я.

- Это значит, что человек, который длительное время употребляет кушанье лотофагов, превращается в его раба. Сначала он становится раздражительным, потом чувствует постоянную потребность принимать всё новую и новую порцию, а потом умирает.

- Умирает?.. – прошептала я.

- Да, разве можно жить без души? А когда кушанье лотофагов забирает душу, то погибает тело. В последнее время произошло несколько смертей – все люди из знатных, уважаемых семей, пристрастившиеся вот к этому дьявольскому средству.

- Из знатных? И что же – они страдали от боли или от какого-то горя?

- И у подобного рода людей случаются неприятности, - сказал аптекарь, снимая очки и тщательно протирая их ветошкой. – Знаете, я заметил, что это средство прежде всего влияет на печень. Происходит разлив желчи по всему телу, и человек желтеет, как при желтушной болезни.

- Боже, боже, - я переплела пальцы, покусывая костяшки. – Что же делать? Как избавиться от этого пристрастия?

- Позвольте спросить, - господин Рильке смотрел на меня внимательно. – Это ведь не вы употребляете это средство?

Я покачала головой.

Несомненно, вот в чём причина таких изменений в настроении моего мужа. Разлив желчи вызывает злобу, злоба переходит в ярость. Сколько надо человеку, объятому яростью, чтобы перейти границу дозволенного и ударить?.. или убить?..

- А тот, другой человек, как давно он его употребляет? – спросил аптекарь.

- Не знаю… Как мне поступить, господин Рильке?

- Тут уж сами решайте. Это опасное средство не запрещено в обращении, но о его опасности я вас предупредил. И не подпускайте Сильвани близко к вашему дому.

- В этом будьте уверены, - сказала я сквозь зубы.

Запрыгнув в сани, я велела Пепе ехать к дому бывшего помощника аптекаря.

- Верно ли я вас понял… - заколебался слуга, но я прикрикнула на него, и он не посмел ослушаться.

Сильвани жил в одном из самых богатых, больших и красивых домов Ренна. Я взбежала по каменным ступеням парадного крыльца и забарабанила в двери, требуя открыть.

Через несколько минут толстая служанка - возмущенная до глубины души – открыла двери и чопорно спросила, что мне угодно.

- Где ваш хозяин? – спросила я, отталкивая её и проходя в холл.

- Господин Сильвани сегодня не принимает! – завопила она.

- Меня примет, - пообещала я, заглядывая во все двери. – Где он?

- Вы пришли ко мне, госпожа графиня? – раздался вкрадчивый голос сверху.

Сильвани стоял на лестнице второго этажа, в пурпурном бархатном халате.

- К вам! – я поднялась к нему, и он любезно распахнул двери одной из комнат, предлагая мне пройти.

- Чем могу служить вашей милости?

Прежде, чем ответить, я огляделась. Комната была, по-видимому, кабинетом – на полках стояли стеклянные реторты, какие-то неведомые приборы и старинные книги по колдовской медицине.

- Вы продали моему мужу кушанье лотофагов, - начала я без реверансов.

- Вы хорошо осведомлены о делах мужа, – ответил он с полупоклоном, – и что же?

- У вас есть ещё это средство? – я достала кошелек и звякнула монетами.

- О, мы говорим на одном языке, - торжественно объявил Сильвани. – Оно очень редкое, это лекарство. Но у меня осталось немного. Подождите, и я вам его предоставлю.

Он вышел, а я снова огляделась. В камине жарко пылал огонь – огненные змеи так и лизали чугунную решетку. Сильвани быстро вернулся и поставил на стол маленькую шкатулку - гораздо меньше той, что продал графу.

- Это всё? – спросила я. – Почему так мало?

- Остальное распродано, - изогнулся он передо мной, почище огненных змей. – С каждым годом спрос на это чудодейственное лекарство растет, а привозят его издалека и добывают с огромными трудностями. Но не волнуйтесь, этого вам хватит на год, а к тому времени я смогу раздобыть еще…

- Сколько? – спросила я, развязывая кошелек.

- С вас – только две золотые монеты. С любого другого я взял бы пять.

- Вы очень щедры, - похвалила я, выкладывая деньги на стол и забирая шкатулку.

Она была полна тех же самых коричневых кусочков, похожих на пиленый тростниковый сахар, и пахло от них сладковато-приторно. Теперь я понимала, что мне так не понравилось в этом запахе – так пахла смерть. Заманчиво, но страшно.

- Лучшего качества, можете не сомневаться, - продолжал нахваливать свой товар Сильвани.

- Не сомневаюсь, - сказала я и одним махом высыпала отраву в камин.

- Неожиданный ход, - сказал Сильвани, сразу отбросив всякую любезность.

В комнате запахло сладостью и тлением, этот запах вызывал тошноту. Я бросила шкатулку на пол и произнесла, стараясь говорить твёрдо, но все равно очень волновалась и запиналась на каждом слове:

- А теперь послушайте, господин, торгующий смертью. Если вы ещё хоть раз подойдете к моему мужу или ещё к кому-нибудь с предложением купить это дьявольское зелье…

Сильвани наблюдал за мной, насмешливо вскинув брови.

- При всем уважении, миледи, - перебил меня он, - это ваш муж обратился ко мне, чтобы я раздобыл для него средство, избавляющее от боли.

- Вы слышали, что слышали! – я горячилась всё больше. – И лучше бы вам убраться из нашего города, если не хотите, чтобы я написала прошение королю, чтобы вас выпороли и выгнали вон, как чумную собаку!

- Какие громкие слова, - сказал он мягко, но ничуть не испугался. – Но что вы можете сделать, кроме как сотрясать воздух громкими словами?

В этот момент я возненавидела его так, что сама испугалась своих чувств. Может, даже пары дьявольского снадобья действуют на человека?

- Вы продаете смерть за золото, – сказала я, стараясь держать себя в руках. – Это низко, это подло, и недостойно благородного человека.

- Если люди платят за смерть, значит, она этого стоит, – возразил он.

- Они не знают, что это – смерть!

- Тем хуже для них. Пусть глупцы платят… и умирают.

- Вы – жестоки, – еле выговорила я.

- Нет, вовсе нет, - покачал он головой. – Если бы я был жестоким, то сбросил бы вас сейчас с лестницы, дерзкая девчонка.

Я ахнула и попятилась.

- Вы свернули бы себе шею, но всё списали бы на несчастный случай.

Позади меня был стол, и попятившись еще на два шага, я налетела на него, опрокинув тяжелый кованый подсвечник.

- Но я не жесток, - продолжал Сильвани, сжимая и разжимая руки – они у него были сильными, с широкими ладонями и крепкими, длинными пальцами, - поэтому позволю вам уйти сегодня. Но если вы ещё раз откроете свой ротик и скажете нечто похожее на то, что сказали мне сейчас, мне придется принять меры.

Он шагнул ко мне, и в следующую секунду я схватила со стола подсвечник и ударила Сильвани. Вернее – попыталась. Я метила ему в голову, но он был слишком высок, а подсвечник – слишком тяжел. Сильвани без труда увернулся и благоразумно отпрыгнул на безопасное расстояние.

- Не дурите, госпожа графиня, - прошипел он, - и убирайтесь, пока я не приказал слугам вас вышвырнуть.

- Не утруждайте себя приказами, - сказала я и грохнула подсвечником по стеклянным колбам и ретортам.

- Мерзавка! – процедил Сильвани сквозь зубы.

Я бросила подсвечник на пол, стремглав вылетела из кабинета, на одном дыхании пробежала по лестнице мимо толстой служанки, которая как раз поднималась, чтобы узнать, что за шум и звон стоит в кабинете хозяина, и отдышалась, лишь оказавшись на улице.

Морозный воздух охладил разгоряченные щёки, но не остудил моего гнева. Я шла к саням, мало что замечая вокруг. Стайка мальчишек, бежавших взапуски, выскочила из переулка прямо на меня. Я столкнулась с одним из них – маленьким крепышом, тяжёлым, как бочонок с грецкими орехами. Ахнув, я взмахнула руками и села на мостовую, неловко подвернув ногу. Мальчишки умчались дальше, сопровождаемые руганью Пепе, а я попыталась встать, но тут же снова ахнула из-за сильной боли в щиколотке.

- Госпожа графиня! Я сейчас! – крикнул Пепе, выскакивая из саней и привязывая коней к первому попавшемуся фонарному столбу.

Но помощь пришла гораздо быстрее. Рядом со мной появился Реджи. Не слушая моих возражений, он поднял меня на руки и перенес в сани. Усадив на подушки, он тут же приподнял подол моего платья, расшнуровал мой башмак и стащил его.

- Что это вы делаете, позвольте спросить?! – подскочил к нему Пепе.

- Проверяю, всё ли в порядке с миледи, - сердито ответил Реджи, даже не посмотрев на слугу, и сосредоточенно ощупывая мою ногу. – Между прочим, милорд поручил мне приглядывать за ней. Наверное, знал, что такой олух, как вы, с этим не справится.

Пепе замолчал, но смотрел недовольно, а Реджи заговорил со мной необыкновенно ласково:

- Ничего страшного, просто подвернула. Это не перелом. Приедешь домой - приложи лед, чтобы уменьшить боль.

Я кивнула, закусив губу. Слёзы сами собой закапали из глаз. Но теплые пальцы Реджинальда, массировавшие щиколотку, снимали боль.

- Да отойдите вы уже! – вспылил Пепе. – Помогли – и хватит!

Реджинальд нехотя отпустил меня, потом взял подушку с сиденья и подложил мне под ногу.

- Не обувайся, - он набросил мне на колени медвежью шкуру, которой я укрывалась в дороге, и помог накинуть капюшон, - побереги ногу несколько дней. И не плачь, - он смахнул слезинку с моей щеки, махнул рукой на прощанье и пошёл вниз по улице.

- Фанфарон! - прошипел Пепе, забираясь на облучок и беря вожжи.

Наш экипаж тронулся, и я случайно посмотрела в сторону. В самом конце улицы стояли другие сани. Возница натянул вожжи, повинуясь приказу пассажира, а тот приподнялся с сиденья, внимательно глядя на нас. Заметив, что обнаружен, он хлопнул возницу левой рукой по спине, и сани скрылись из глаз. Но даже на расстоянии я разглядела его, и ошибки быть не могло – это был граф де Конмор собственной персоной.

Когда мы вернулись в замок, я хотела сразу же подняться к себе в комнату, чтобы переодеться, освежиться и отдохнуть с дороги, но навстречу выскочила Барбетта.

- Милорд граф ждет вас в гостиной, миледи, - произнесла она торопливо, теребя фартук. – Просил сразу же зайти к нему, как приедете. Что-то очень важное, миледи.

- Хорошо, - я кивнула служанке, - передайте милорду, что я переоденусь и приду к нему…

- Поднимайся сюда немедленно! – прогремело сверху.

- Лучше пойти, - шепнула мне Барбетта.

- Так и сделаю, - я улыбнулась ей, пытаясь приободрить, хотя поддержка сейчас нужна была мне.

Я вошла в гостиную, ещё не зная, как буду встречена.

Муж сидел в кресле у камина, в домашних туфлях, что я приобрела, и читал какую-то замшелую книгу. Вернее, перелистывал, не читая. Подойдя к креслу, я остановилась, дожидаясь, пока он обратит на меня внимание. Де Конмор поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд светло-серых глаз был жёстким. Даже жестоким. Несколько томительных секунд я ждала хоть какого-то вопроса, а потом не выдержала:

- Добрый вечер, милорд. Как прошел ваш день?

- Благодарю, всё было замечательно, - ответил он сквозь зубы. – А как ты провела день? Наверное, повеселилась в городе?

- Я ездила по делам.

- Охотно верю, - он захлопнул книгу и швырнул её на столик, а потом вскочил и прошёлся по комнате туда-сюда. Остановившись у ёлки, он щёлкнул ногтем по грецкому ореху и сказал: - Мы же договорились, Бланш. Я доверился тебе, ты обещала сдержать слово, а сама нарушила его.

Всё-таки, он узнал про потайную комнату. Я призвала себя к спокойствию, глубоко вздохнула и сказала:

- Хорошо, что вы заговорили об этом, милорд. Позвольте мне объяснить…

- Послушаем, что ты скажешь, - он повернулся ко мне, заложив руки за спину, и перекатываясь с пятки на носок.

- Всё, что я сделала, было продиктовано одним лишь моим желанием помочь вам… - нет, я хотела сказать нечто совсем иное, но почему-то с языка сорвалась эта холодно-учтивая фраза.

Я сразу поняла, что начало неудачное, потому что граф хлопнул ладонью по столешнице.

- Если ты сейчас же не станешь говорить по-человечески, я тебя прибью, – сказал он, так и кипя от ярости. – Слышать не желаю всей этой светской болтовни! – и он стремительно шагнул ко мне.

В любое другое время я бы испугалась, да и невозможно было не испугаться этого черного тролля – бородатого, разъяренного. Но сейчас, когда я узнала правду о его пагубном пристрастии, когда поспешила защитить его от Сильвани, разве могла я стерпеть подобную несправедливость? Почему он так разозлился из-за этой потайной комнаты? Подумаешь, я заглянула в нее! Не хотел, чтобы заглядывала, так не давал бы ключ. Да и что я там увидела, скажите на милость?

Поэтому я не попятилась и даже не попыталась закрыться рукой, а сказала с вызовом:

- Я знаю о вас всё и хочу помочь.

- Прямо-таки всё!

- Почти всё, – заговорила я торопливо, пока он не начал опять грозиться. - Ваша болезнь началась после гибели второй вашей жены, леди Эстер. Леди Эстер пыталась убить вас, подослала наемных убийц. Но вы спаслись, раскрыли её планы, вы с ней поссорились, она умчалась в горы и погибла.

- Да ты настоящий шпион, леди Бланш! Сколько всего успела разузнать! – наигранно восхитился он. - Может, считаешь, что это я убил её?

- Нет, - сказала я твердо. – Вы не могли этого сделать.

- Откуда такая уверенность? Ты ведь всё вызнала у Барбетты. Мой предок убил трёх своих жён. Чем я лучше него?

- Вы не такой, как ваш прадед. Я знаю. Но что же вы сделали своей рукой, Ален, раз считаете болезнь проклятьем? Расскажите, облегчите душу. Может, это поможет успокоить боль… которую вы носите в сердце.

Не знаю, что подействовало – или мои слова о том, что его тайна – вовсе не тайна, или то, что я назвала его по имени, но разговор наш перешел в другое русло. Я видела, как гнев де Конмора поутих, и поспешила закрепить свою маленькую победу:

- Ну же, Ален, откройтесь. Вам станет легче, если вы расскажете мне всё. Ведь несмотря ни на что, я – ваша жена. Я дала клятву помогать вам, быть опорой и верной подругой… Что с вашей рукой?

Он кусал губы, словно боролся с самим собой, а потом решился:

- Ты права. Болезнь – это проклятье. Кара небес. За один проступок, который я совершил. И ничто не помогает, есть только одно средство, чтобы облегчить боль.

«Кушанье лотофагов», - сказала мысленно, но промолчала, потому что хотела узнать всю правду.

- Она ведь и правда хотела меня убить – Эстер, - сказал Ален так, будто каждое слово было ему, как иголка под кожу. – Подослала убийц, а я выжил. Приехал в Конмор, чтобы призвать её к ответу. Она сначала всё отрицала, а потом… Я дал ей пощёчину, а она пожелала, чтобы у меня рука после этого отсохла. И уехала в горы.

Я пристально смотрела ему в лицо. Лгал ли он? Свидетелей той истории нет, и мне оставалось лишь верить мужу на слово. Но я была убеждена, что он откровенен со мной сейчас, и почувствовала нежность и жалость к нему. Конечно, он винил себя в смерти жены. Чувство вины, усиленное болью – это по-настоящему чудовищно.

- Чем же провинился каменный лебедь? – спросила я, робко погладив рукав мужнина камзола.

Ален быстро посмотрел на мою руку, но не отстранился

- Лебедь? – он невесело усмехнулся. – Да ничем. Эстер сказала, что никогда не любила меня, что ей противен наш брак, и что лебедь никогда не полетит в паре с вороном. С тех пор я ненавижу этих паршивых птиц - лебедей. Они для меня – символ предательства, измены, смерти. Сами белые, а сколько лицемерия…

- Почему не рассказали мне обо всём сразу? – спросила я, не подумав, что не имею права так разговаривать с мужем на год.

- Зачем бы тебе знать об этом?

- Мы – муж и жена. Какие секреты могут быть между нами?

- Зато ты – удивительно откровенна, не так ли? – спросил он снова грозно, и я сразу присмирела. – Ты пойми, я не против, чтобы был этот парень, Оуэн, но не надо встречаться с ним на виду у всех. Я просил вести себя достойно графини де Конмор, и ты это обещала. Бланш… - он на мгновение закрыл глаза, а потом посмотрел прямо на меня, - я не потерплю измен в течение этого года и не потерплю отпрысков Оуэна под своей фамилией.

- Что?! – я не могла поверить тому, что услышала.

Так дело не в потайной комнате, а… в Реджи?!

Как будто за все добрые намерения мне отвесили оплеуху. Обидно, больно, низко!

- Я не потерплю, чтобы меня называли рогоносцем, - сказал граф с оскорбительным намеком.

- Если вы о Реджи, то наша встреча была…

- Чистой случайностью, я знаю, - сказал он саркастическим тоном.

- Но это правда, - кажется, я покраснела, как рак, от таких чудовищных обвинений. – И вы сами подпитываете эти слухи! Ведь это вы приняли Реджи на службу и поручили присматривать за мной!

- Надеюсь, мы друг друга поняли, - сказал он холодно. - Будь добра, передай мне ключ.

Пол поплыл под моими ногами и в горле пересохло. Я была вынуждена прокашляться, прежде чем говорить.

- Прошу прощения, я оставила его в комнате, милорд, - сказала я, стараясь говорить небрежно.

- Ты же говорила, что всегда носишь при себе?

- Я боялась, что могу потерять его в Ренне, - соврала я, - но если вам угодно, то сейчас принесу.

- Угодно, - кивнул он. – Принеси.

Повернувшись к нему спиной, я пошла к лестнице. Здесь было полутемно, и я придерживалась рукой за стену. Я получила недолгую отсрочку, но невозможно тянуть дальше. Граф возьмёт ключ и опять пойдет в потайную комнату, примет яд, переданный ему Сильвани. Разве я могу позволить это? Даже после нелепых и обидных подозрений… Я и Реджи!.. Поверит ли Ален мне сейчас, если я расскажу о губительном свойстве «прославляемого лекарства»?

Моё бедное сердце так и заходилось болезненными толчками, а я, поглощенная тревожными мыслями, не заметила ничьего приближения, и только когда сильные руки толкнули меня в спину, я вернулась на землю.

Вернее, разум мой вернулся, а тело, наоборот, потеряло опору. Мне оставалось только закричать, когда я налетела на перила, каким-то чудом не перекувырнулась через них, а потом покатилась по ступеням.