Утром я раздумывала, как вести себя с мужем. Странное поведение графа испугало и шокировало, ведь я знала его, как человека сдержанного, поэтому вчерашний порыв поверг меня в ужас. Но, тем не менее, я встала в положенный час, надела домашнее платье, подвязала фартук и отправилась в кухню готовить завтрак. Слуги уже затопили печь, и я отослала всех досыпать, потому что по собственному опыту знала, как сладок сон в эти утренние часы. А завтрак для графа и его дочери я теперь готовила сама – с этим уже никто не спорил.

Порезав хлеб, я обжарила его на сухой сковородке до хруста, а потом занялась приготовлением миндального молока, которое хотела добавить в овсяную кашу для нас с Вамбри. Графа ожидала отбивная, которая мариновалась в соусе из взбитого яйца, пряностей и ложечки лучшего растительного масла.

Граф де Конмор появился неожиданно – бесшумно вышел из-за косяка. Я пожелала мужу доброго утра, словно ничего не произошло между нами ночью.

- Вы встали рано, милорд, - сказала я. – Я рассчитывала, что успею приготовить завтрак для вас, но если желаете, подам вам галеты и сидр…

- Ничего не нужно, я тороплюсь. Поем в дороге, - сказал он, хмурясь и глядя в сторону. - Мне надо, видимо, извиниться за вчерашнее?

- Можете не извиняться, если не считаете себя виноватым, - ответила я, продолжая методично толочь миндаль.

- Я не виноват… Да… Нет… - он окончательно запутался и решил рассердиться. – Я не хотел тебя пугать, Бланш!

- Так я и не испугалась, милорд, - ответила я, добавляя воды в миндальную массу.

- Черта с два ты не испугалась, - сказал он грубо. – Ты убежала от меня, как от прокаженного.

- Вам не надо ничего объяснять. Считайте, что я забыла обо всём. Я пришла в ваш дом и понятия не имею о ваших привычках. Теперь буду знать, что нельзя ходить по вашему замку ночью.

Граф молчал так долго, что я решила, что он ушел. Но когда обернулась, чтобы поставить горшок с кашей в печное углубление, де Конмор по-прежнему стоял возле стола, мрачно глядя в одну точку.

- Не корите себя за несдержанность, - сказала я мягко и дотронулась до его плеча. – Никто не узнает об этом, ваши тайны умрут вместе со мной.

Он шагнул ко мне и осторожно оттянул ворот моего платья. Я не сразу поняла, что он с таким вниманием разглядывал.

- У тебя синяки на шее, Бланш… - граф посмотрел на меня почти с отчаяньем, но тут же усмехнулся и превратился в уже знакомого мне графа де Конмора – спокойного, уверенного в себе, уверенного, что все в мире должны ему подчиняться. – Ничего подобного больше не повторится.

- Благодарю, милорд.

- И еще. Я заметил, что тебе не по нраву жить в Конморе…

- Ничего подобного! – щеки мои так и запылали.

- …и я ценю твои старания облагородить его. Ты права, я совсем запустил замок. У меня просто не было времени заняться им. Мы с дочерью привыкли, но тебе, должно быть, всё тут в тягость. Устройся, как хочешь, - он отцепил от пояса кошелек, набитый монетами, и положил на стол. – Потрать деньги по своему усмотрению.

Такой подарок, а вернее – подачка, отрезвили меня. Несомненно, граф искренне сожалел, что напугал меня ночью, и что был чрезмерно груб. Но вот извиняться он решил привычным способом – заплатив за причиненные неудобства. Как мило. Что ж, я смогу найти применение этим деньгам.

- Сколько здесь? – спросила я деловито.

- Сто золотых, - ответил он резко. – Тебе хватит?

- Вполне. Ещё раз благодарю, милорд.

- Я уеду на неделю или больше, - он натянул перчатки, не глядя на меня. – Когда буду возвращаться – сообщу, но встречать меня не надо. Хозяйничай тут, я велел Барбетте слушаться тебя во всём. И возьми вот это… - он положил рядом с кошельком ключ на цепочке. – Условия ты помнишь.

- Да, милорд, - ответила я коротко.

- Прощай, - он вышел из кухни, так и не посмотрев на меня.

На что можно потратить сто золотых?

О, у меня было много планов на этот счет!

Перво-наперво я отправилась в ле-Анже – этот город находился чуть дальше от Конмора, чем Ренн, но был несравнимо больше и богаче. Здесь я заказала мебель и ковры, приобрела занавеси, покрывала, прекрасные зеркала из самого прозрачного стекла, фарфоровые и бронзовые вазы и безделушки, и кучу других вещей, которые делают жизнь уютнее и приятней.

Вернувшись, я приказала нанять плотников и те в два дня привели в божеский вид псарню, утеплив её и надставив, после чего все псы, несмотря на вопли Вамбри, были выселены из замка. Впрочем, на новом месте им было ещё лучше, в чем я попыталась убедить дочь графа и – похоже – преуспела в этом.

После замены рассохшихся оконных рам на новые, стены замка были очищены от сажи, отштукатурены, проложены рейками, а затем обиты прекрасными тканевыми обоями. В гостиную я выбрала тёмно-красные с золотом, и подобрала мебель красного дерева с пунцовой обивкой, в комнаты слуг – светло-коричневые с растительным орнаментом, в свою спальню – обои золотистых тонов, потому что окна комнаты выходили на северную сторону, и мне хотелось сделать её потеплее даже на вид. С особой тщательностью я подобрала обивку стен для спален Вамбри и графа. Несмотря на любовь падчерицы к собакам и охоте, я посчитала, что комната Вамбри должна быть образчиком обиталища нежной девушки. Поэтому на стенах расцвели бледно-розовые цветы, занавеси были подобраны в тон, а мебель была из светлого дерева. Я специально приобрела изящные пуфики, комод и кровать с балдахином, чтобы придать комнате сказочный вид. Будь у меня такая комната в семнадцать лет, я бы воображала себя принцессой.

Как ни странно, Вамбри не сказала ни слова по поводу моего самоуправства, и зайдя в преображенную спальню лишь насупилась, пристукивая босой пяткой по полу. Да, с некоторых пор в доме было запрещено ходить в уличной обуви – я велела выкинуть весь тростник, перестелить полы новыми досками и укрыла их коврами, выписанными из столицы. Всем домочадцам были выданы домашние туфли и отдан строжайший приказ ходить только в них.

Для Вамбри я самолично купила замшевые туфли на мягкой подошве, отороченные мехом. Они были чудо, что такое – с ремешочком внахлест и серебряными пуговками. Туфли были поставлены у порога спальни, чтобы хозяйка комнаты не смогла пройти мимо.

Кстати, раскладывая одежду падчерицы по новым сундукам, я обратила внимание на бедность и скудость её гардероба. У Вамбри не было ни одного платья, всего две-три юбки, которые постеснялась надеть бы и моя бабушка, зато целая груда поношенных мешковатых штанов и камзолов – принадлежавших, видимо, графу.

Что же касается комнаты самого де Конмора, тут мне пришлось поломать голову.

Я с трепетом вошла в его спальню, не зная, как отнесётся по приезду мой муж к такому вторжению. Не осмелившись слишком менять обстановку, я оставила старинную тяжелую мебель, не открыла ни одного сундука, и не заглянула в ящики письменного стола.

Спальню мужа я решила сделать в приглушенных синих тонах. Мне не было известно, каков его любимый цвет, но показалось, что синий будет приятен графу, и не слишком раздражителен. На кровать я постелила новое покрывало из лучшей козьей шерсти – мягкое, легкое и пушистое, как снег. Новые подушки, набитые свежим гусиным пухом, новая перина – теперь граф будет спать, как король. Заканчивая уборку в комнате, я улыбалась своим мыслям. Ведь мой муж и не представляет, какие изменения ожидают его.

Кроме того, я распорядилась поставить ёлку. Даже в самые плохие наши годы матушка всегда ставила ёлку у нас дома. Невозможно представить, сколько радости мне доставила возня с лесной красавицей. По моим указаниям, слуги поставили новогоднее дерево посреди гостиной, вкопав в бочку, наполненную землей, а зеленые ветки я украсила орехами, яблоками и раскрашенными вареными яйцами, подвесив их на витых золотых шнурках. Получилось очень красиво и празднично, и за вечер все слуги замка перебывали в гостиной, чтобы полюбоваться на ёлку.

Даже Вамбри прибежала тайком – вечером, когда загасили свечи. Я увидела, как она стоит в полутёмной гостиной, перебирая игрушки, и побоялась зайти в комнату, чтобы не смутить её.

До нового года оставалось всего несколько дней, и в кухне началась настоящая каторжная работа. В помощь Барбетте были приглашены несколько женщин из деревни, и все они сбивали яйца, толкли орехи и пряности, выпекали штоллены и сладкие пироги с начинкой. Я почти не вмешивалась в их священнодейство, посчитав, что здесь справятся и без меня, но изготавливать шоколадные конфеты не доверила никому.

Барбетта с удивлением смотрела, как я крошу бобы какао, как дотошно отмеряю количество сахара и сливок, и болтала не переставая.

- Господи, я представить не могу, что произойдет, когда милорд вернется! Этот дом преобразился, когда вы появились, миледи! У меня такое чувство, что я попала в сказку! Да все наши так думают. Старый Сквирри говорит, что вы – ангел, посланный нам с небес. И это на самом деле так! Как бы мне хотелось, чтобы господин граф это оценил. Мужчины любят покой, уют и вкусную еду, а всего этого теперь в Конморе хоть отбавляй. Вот увидите, он вернется и станет, наконец-то, спать спокойно, и прекратит бродить… - она замолчала, сделав вид, что занята чисткой миндаля.

- В чём дело, госпожа Барбетта? – спросила я спокойно. – Продолжайте. И перестанет бродить по ночам. Вы это хотели сказать?

Служанка пристыжено молчала.

- Бросьте, - сказала я, орудуя толкушкой. – Я же не вчера родилась. Вы всё выдумали про Удушенную Даму. Вы не хотели, чтобы я ходила по замку ночью и наткнулась на графа.

- Простите, миледи. Но так для вас будет лучше. Граф, порой, сам на себя не похож – может накричать, может и ударить. Особенно перед тем, как запрется в своей проклятой комнате.

- В комнате? – спросила я, оставляя работу.

- Есть у него потайная комната наверху. Никого туда не впускает. Что уж он там делает - не знаю, но выходит оттуда, как старик – шаркает ногами, и лицо у него становится совсем жёлтым.

- И как часто он там запирается?

Барбетта посчитала по пальцам:

- Раз в две недели, бывает и чаще. Не подходили бы вы к нему, миледи, когда он не в себе. Про Удушенную Даму я хоть и приврала, но ведь прапрадед милорда и в самом деле трёх своих жен поубивал. Король приговорил его в вечному заточению, так он и умер в монастыре, в замурованной келье.

- Прадед милорда? – переспросила я.

- Прапрадед. Милорд похож на него, как две капли воды. Только вот не убийца он, нет.

Ключ от потаённой комнаты так и прижег меня между ключиц, наверное, я побледнела, потому что Барбетта спросила, не подать ли мне воды.

В ту же ночь я вышла из своей комнаты, чувствуя себя вором и разбойником, и прокралась на четвертый этаж, к хрустальному окну. Я несла с собой свечку, прикрывая её рукой, чтобы свет никого не потревожил. Но никто из слуг мне не встретился, и до потайной комнаты милорда графа я добралась без приключений.

Я долго не могла отыскать хитро запрятанную замочную скважину, а потом долго не могла попасть в неё ключом. Ключ повернулся легко и без скрипа, и я открыла двери, холодея от страшного предчувствия. Что я увижу? Какую страшную тайну графа раскрою? Я прекрасно помнила про запрет, и осознавала, что угрозы, которые высказывал мне муж, вполне реальны. Но остаться в стороне не могла.

Жена – это та, что делит с мужем жизнь, а жизнь – это не только радости и приятности. Став женой графа, я должна разделить и его страхи. Так я подбадривала себя, готовясь лицом к лицу встретить то ужасное, что скрывала комната.

Бог весть, что я ожидала увидеть, входя в неё. Я бы не удивилась, встреть меня там все призраки рода де Конмор. Ещё я ожидала каких-нибудь хитроумных ловушек, может даже колдовских, а ключ я что было сил зажала в кулаке, чтобы не уронить. Ведь всем известна сказка про Синюю Бороду – там на заколдованном ключе появилось пятнышко крови, когда любопытная жена умудрилась уронить ключ.

Но вопреки опасениям, внутри не ожидало ничего потрясающего воображение. Обычная комната – только грязная и пыльная. Стол, кресло, лежанка в углу. На лежанку брошены старое одеяло и засаленная подушка.

Внимание моё привлекла деревянная шкатулка, стоявшая на столе.

Однажды я уже видела эту шкатулку – её принес графу бывший помощник аптекаря. Господин Сильвани.

Откинув крышку, я обнаружила внутри темные кусочки неправильной формы – похожие на тростниковый сахар. Он был очень дорогой, и поначалу я решила, что граф заплатил золотом именно за этот редкий коричневый сахар. Но потом я вспомнила, что когда тростниковый сахар привозили в лавку сладостей, он был без запаха. Мы ароматизировали его корицей. А эти кусочки пахли… Пахли странно – приторно, сладковато. Так же пахло от губ графа, когда он впервые поцеловал меня.

Что это? Какое-то лекарство?

На столе также стояли серебряный бокал и бутыль, с горлышка которой была соскоблена смола. Я понюхала остатки жидкости в бокале и вытащила из бутылки деревянную пробку. Резкий дух так и ударил в нос. Я поспешно заткнула бутылку и чихнула.

Разумеется, я знала, что это такое. «Вода жизни» - так называли абсолютно прозрачное и ужасно крепкое южное вино. В нём было превосходно сохранять фрукты или добавлять в песочное тесто. Но граф далек от таких тонкостей, зачем же оно ему? Поразмышляв, я взяла один кусочек странного вещества. Если оно известно Сильвани, то его обязательно должен знать аптекарь Ренна – господин Рильке. Заказав себе съездить к нему при первой же возможности, я вышла из потайной комнаты и тщательно заперла двери, проверив замок на три раза.

Граф ни о чем не должен был догадаться.

За пару дней до нового года примчался гонец с письмом от графа. Хозяин Конмора намеревался вернуться к вечеру.

Сонный до этого замок мгновенно преобразился – забегали слуги, в кухне застучали кастрюлями и сковородками поварихи, пламя в каминах так и ревело – я приказала основательно протопить все комнаты, а не только жилые. И никакого торфа!

Уже в сумерках снаружи раздалось лошадиное ржанье, мужские голоса, и я глубоко вздохнула, готовая к встрече супруга. Я встретила его у порога, наряженная в домашнее платье тёмно-красного цвета, как и подобает замужней женщине. Это была единственная вещь, которую я купила для себя. Не сказать, чтобы я совсем не боялась, но постаралась выглядеть уверенно. Граф не должен догадаться, что я была в запретной комнате. Да и как он догадается? Я не оставила никаких следов, и сам ключ после моего ночного похода не изменился – я проверяла его каждый час.

Но всё равно волнение охватило меня, когда муж появился, отряхивая снег с мехового плаща.

Ален де Конмор вошел один – Пепе, насколько я поняла, отправился проследить, как перенесут в подвал какие-то бочки.

- Добрый вечер, милорд, - сказала я, едва граф переступил порог.

- Бланш? – удивился он. – Я же сказал, что встречать не нужно.

- Жена обязана встречать мужа, когда он возвращается, - я улыбнулась и поставила перед ним мягкие домашние туфли, обшитые мехом. – Извольте переобуться, милорд.

- Переобуться? – переспросил он и замолчал, увидев, как изменился холл после его отъезда.

Несколько секунд я наслаждалась ошарашенным видом графа, пока он оглядывал новые обои и мебель, но потом он загремел:

- А где мои псы?!

- Изгнаны на псарню, - ответила я, носком башмака пододвигая к нему туфли. – Извольте переобуться, милорд. Или желаете, чтобы я помогла снять вам сапоги? Мы постелили ковры, не надо топтаться по ним в уличной обуви.

- Ковры… - он уставился на них, словно только что заметил. – Во что ты превратила мой дом, шоколадница?! Кто дал тебе право выгонять моих собак?

- Им не место в доме, - ответила я спокойно. – Пока вас не было, псарню достроили и утеплили. Вашим милым собачкам там будет очень уютно. Можете сами в этом убедиться, но вы, наверняка, продрогли и проголодались – вас ждут ужин и баня.

- Боже! – он потер лицо ладонью, не переставая оглядываться, словно не верил своим глазам. – Ты что сотворила? Сейчас здесь роскошнее, чем в замке короля.

- Всё обошлось в двадцать золотых – это одна пятая от той суммы, что вы разрешили потратить. Если вам будет угодно, я предоставлю отчеты о расходах, - сказала я. – Но только после того, как вы перекусите с дороги. Я приготовила тартинки с паштетом, фаршированные яйца и сварила лучший во всей Бретани пунш. Потом вы посетите баню, а потом будет праздничный обед.

- Праздничный? Но до нового года два дня.

- Мы празднуем ваше возвращение! – засмеялась я.

Лицо его прояснилось, и он хмыкнул, подергав себя за бороду:

- Ну что ж, веди есть. Я и правда голоден.

- Сначала переобуйтесь, - напомнила я.

Он привычно снял сапоги, наступая носком на пятку, а потом начал натягивать туфли. Одной рукой это получалось плохо, и я опустилась перед ним на колени:

- Я помогу, милорд.

- Отойди, справлюсь сам!.. – начал он, но я, не обращая внимания на его протесты, помогла ему надеть туфли и тут же поставила его сапоги на специальную подставку у входа.

- Благодарю, - буркнул граф.

Мы прошли в гостиную, и он остановился, как вкопанный, увидев наряженную ёлку.

- Вам нравится? – спросила я, но муж только что-то проворчал в ответ и уселся за стол, на котором уже стояли блюда, которые я постаралась оформить празднично, приложив всю свою фантазию.

Граф ел и пил, и совершенно не обращал внимания на новые тарелки, на льняные салфетки с вышитыми вензелями, на кружевную скатерть и крохотные фарфоровые вазочки, в которые я поставила веточки ели.

- Вкусно, - похвалил он, прикончив восьмую тартинку. – Готов поклясться, ты приложила к этому руку, и Барбетта ни при чем. Кстати, где она? И где Вамбри? Почему в замке так пусто?

- Госпожа Барбетта следит за установкой фонарей в саду, - ответила я. – Вамбри отправилась помогать, но уверена, что в эту самую минуту она лазает по снежной горе, хотя я просила её этого не делать…

- Какие фонари? Какая гора? – не понял граф.

- Я распорядилась, чтобы сад расчистили и сделали дорожку к пруду. Снег сгребли в кучу, чтобы сделать потом горку, но Вамбри не может дождаться, пока ее зальют водой.

- Водой? – уточнил граф.

- Водой, - кивнула я.

- Горку?

- Да, милорд. Чтобы потом кататься, - подождав ответа, я сочла нужным уточнить: - Чтобы кататься на санках. Разве вы не катались в детстве на санках?

Он молчал, комкая в руке салфетку, и молчал как-то очень уж долго. Я не решалась окликнуть его, выжидая, что будет дальше. Не слишком ли далеко я зашла в своем рвении сделать жизнь мужа приятнее?

- Прости меня, - сказал он коротко.

- О чем вы, милорд?

- Я о той ночи, когда тебя испугал.

- Всё давно забыто, вам не зачем вспоминать об этом.

- Если бы ты знала, как я сожалею.

- О, не волнуйтесь! – как я ни старалась быть милой и терпеливой, но тут сдержаться не смогла. – Я оценила ваше раскаяние и сожаление. Вернее, вы сами оценили, милорд.

- Я?

- Вы. В сто золотых.

- Разве мало? – спросил он мрачно.

От праздничного настроения не осталось и следа. Я со стуком переставила стул, хотя больше всего хотелось пнуть его.

- Пойдемте, провожу вас в баню, - сказала я. – Сомневаюсь, что вы помните, где она находится.

- Ну проводи, - сказал он сквозь зубы, окидывая меня тёмным медленным взглядом с ног до головы.

Он шел следом за мной, и я чувствовала его присутствие даже не слыша шагов. Как будто тяжелая рука погладила меня по голове, скользнула по спине и спустилась ниже. Я промокнула платочком над верхней губой – ни с того, ни с сего меня бросило в жар.

У дверей бани я остановилась и чинно произнесла:

- Прошу вас, милорд, освежитесь с дороги. Внутри вы найдете свежее бельё и смену одежды. Приятного вам…

- А куда ты собралась? - спросил он. – Тоже заходи. Поможешь помыться.

- Если вы боитесь, что не справитесь сами, я отправлю к вам Пепе или кого-нибудь из слуг, - быстро ответила я.

- К чёрту слуг, - отрезал он.

- Напоминаю, что по условиям договора любая интимность между нами исключена, - выпалила я.

- Полить меня водой – это, по-твоему, интимность?

- Да… Конечно же… - забормотала я, отступая.

- Сбежать хочешь? Не выйдет, – граф схватил меня за плечо и в два счета затолкнул в баню, хотя я упиралась и пыталась схватиться за косяки. - Не бойся, я не стану покушаться на твоё целомудрие, - сказал он насмешливо. – Но раз уж решила поразить меня своей хозяйственностью – доведи дело до конца. Помоги снять камзол.

- Хорошо, милорд, - встав перед ним, я начала расстегивать пуговицы на его одежде. Пальцы предательски дрожали, и я провозилась с этим нехитрым делом втрое дольше, чем следовало.

Но граф не торопил меня, и когда я несмело подняла глаза, он смотрел на меня задумчиво и немного печально.

- Вы о чем-то грустите, милорд? – осмелилась спросить я.

- Да, - коротко ответил он.

Последняя пуговица была расстегнута, и он сбросил камзол прямо на пол. Я подобрала брошенную одежду и сложила на лавку.

- Теперь рубашку, - приказал граф.

- Может, лучше позвать Пепе…

- Расстегни рубашку, Бланш, - сказал он странным голосом - низко и чуть хрипловато. – Я ведь не прошу о многом.

Как зачарованная, я занялась его рубашкой, вздрагивая всякий раз, когда касалась кончиками пальцев его груди.

- Ты вся дрожишь, - сказал он и положил руку мне на плечо. – Почему бы это?

Я осторожно освободилась из-под его руки:

- Не знаю, милорд. Раньше мне не приходилось раздевать мужчин…

- Боишься, что не справишься с таким деликатным делом?

- Боже! Деликатное! – рассмеялась я нервно. – Но всё, последняя пуговица расстегнута, можете снимать рубашку.

- Сними её сама, - сказал он и повернулся спиной, чуть разведя руки в стороны, чтобы мне было удобнее.

Я несмело коснулась отложного ворота, потянула вниз тонкую белую ткань, обнажая крепкие плечи, мускулистую спину, на которой было несколько шрамов – тонких, давно заживших. Спустив рубашку до запястий, я не торопилась снимать её до конца.

- Отчего у вас шрамы, милорд? – спросила я, касаясь одного из них пальцем.

- Тот, что гладишь – от восточной сабли, - сказал он. - Я был молод и не знал, что к врагу нельзя поворачиваться спиной. Тот, что под лопаткой…

- Вот этот? – я погладила другой шрам – неровный, бугристый.

- Да, этот. Он остался на память от битвы на Яванском мосту…

- Где вы один остановили двести конников?

- Двести! – он усмехнулся. – Кто их считал? Они ехали по четверо в ряд, мне только и оставалось, что отбиваться от четверых и продержаться до прихода подмоги. Но человек сорок я там положил, это точно. Шрам оставили свои – полезли с помощью и неловко махнули кривым ножом.

- А этот? – я провела пальцами по третьему шраму – самому длинному, он уходил с правого бока к груди.

- А это меня пытались убить по просьбе моей второй жены, - сказал граф и вдруг повернулся лицом. – Видишь, какой длинный? – он прижал мою руку к своему телу и заставил провести ладонью до середины груди. – Располосовали почти надвое. Наверное, моей второй жене было мало одного мужа. Поэтому она решила сделать из меня двух де Конморов.

Он не отпускал мою руку, а я не пыталась её отнять. Некоторое время мы стояли, глядя друг другу в глаза. Тело его было твердым, горячим, и я поняла, что совсем не хочу убирать ладонь с его груди.

- Бланш… - сказал граф и замолчал.

- Да, милорд? – прошептала я.

- Ты можешь звать меня по имени? Милорд – это надоело до зубной боли! – вспылил он и отстранился, срывая рубашку и бросая ее на пол.

Я подобрала и её, и положила на лавку, рядом с камзолом, и только теперь смогла разглядеть браслет на правой руке графа. Медный браслет. Странный. В виде змеи, кусающей собственный хвост. Мне припомнились слова Вильямины – что-то она говорила о браслете, о том, что граф должен кому-то его подарить. Но задать вопрос я не успела.

- Набери в кувшин воды и полей мне, - приказал граф, и в его голосе послышались уже знакомые резкие нотки.

Он наклонился, и я щедро полила его трижды, пока он с фырканьем плескал воду в лицо, на плечи и грудь. Я смотрела, как вода стекает по его телу, словно завороженная. Никогда я даже подумать не могла, что это так красиво и так волнительно – когда мужчина моется. Граф не заметил моего взгляда. Потому что когда выпрямился, я уже смотрела в пол.

- Подай полотенце.

Я подала полотенце, он скомкал его, принявшись яростно тереть лицо и грудь, и спросил, услышав мой смех:

- Чему это ты радуешься?

- Неужели вы не умеете даже вытираться по-человечески? – спросила я, отбирая и расправляя полотенце. – Давайте вытру вас.

Промокая его кожу от влаги, я занималась этим делом гораздо дольше, чем требовалось, но граф не возражал.

- Это самое приятное мытье в моей жизни, - сказал он, когда я прикладывала развернутое полотенце к его груди, и помедлив добавил: – А в твоей, Бланш?

Мне стоило больших усилий, чтобы не выказать смущения. Уши всё равно загорелись, но учитывая мою прическу, граф не мог этого заметить.

- Что сказать на это, милорд? – я пожала плечами, продолжая орудовать полотенцем. – У меня небольшой опыт по мытью мужчин. Не могу сказать, было ли то, что сейчас было, приятным для меня… Скорее – странным.

- Конечно, - пробормотал он, потом хмыкнул и подошел к лавке, чтобы взять свежую рубашку.

На первом этаже мы столкнулись с Барбеттой и Вамбри, они возвращались из сада – румяные, запорошенные снегом. Барбетта что-то выговаривала дочери графа, а та хохотала во всё горло. Увидев отца, она бросилась к нему обниматься. Он не ожидал такой встречи и смущенно погладил её по голове:

- Что за нежности, Вамбри? Ты мне сейчас шею свернешь.

Она горячо зашептала ему, а я похолодела, не зная, что она понарасскажет графу. Может, пожалуется на жестокую мачеху?

Но глядя на шепчущихся отца и дочь, я ощутила ещё сожаление и зависть. Мой отец был строг в воспитании, и о том, чтобы вот так броситься ему на шею не могло быть и речи. Во время болезни он сильно изменился, но и тогда предпочитал держать нас с сёстрами на расстоянии.

- Через полчаса будет ужин, - объявила Барбетта, угадав мои чувства. – Миледи, вы не хотите проследить, как сервируют стол?

- Да, обязательно, - я взяла служанку под руку, и мы пошли в кухню, оставив отца и дочь наедине.

На ужин подали мясной сборный суп с сырными гренками, фаршированную курицу и сладкий пирог с вишнями, вываренными в меду. Вамбри уплетала всё за обе щеки и болтала не переставая, рассказывая отцу о том, как она устроила на псарне собак. Он слушал с интересом и что-то уточнял у неё, советовал. А иногда они принимались спорить – как лучше держать такс, например. На сене или на войлочных подстилках.

Барбетта посмотрела на меня из-за кресла графа со значением, и я кивнула ей. По-моему, все были довольны в этот вечер, и у меня не было повода грустить, но тоска, а ещё больше – непонятный страх сжимали сердце.

После ужина, пока служанки убирали со стола, а мы с Барбеттой обсуждали завтрашнее меню, Вамбри повела отца показать комнаты. Он хотел что-то сказать мне, но Вамбри вцепилась в него, словно клещ и утащила наверх. Вскоре со второго этажа послышался её пронзительный смех.

- Не сердитесь на неё, миледи, - сказала Барбетта после того, как я в очередной раз вскинула голову, прислушиваясь к голосу Вамбри, раздававшемуся сверху. – Пусть получит отца на вечер, ночью-то он всё равно придет к вам.

Я покраснела почти до слёз, и служанка понимающе отвернулась.

Мне было стыдно лгать ей, но объяснить Барбетте, что наш с графом брак всего лишь видимость, я не могла. Если бы он бывал дома чаще, слуги, возможно, догадались бы обо всём, но пока тайны была сохранена.

Отправляясь к себе в спальню, я невольно прислушивалась – не раздастся ли снова голос Вамбри, и не ответит ли ей что-нибудь отец. Но в замке было тихо, и только на первом этаже бормотали слуги, укладывась спать.

Граф де Конмор вышел из темноты так неожиданно, что я налетела на него, ударившись щекой о твердую грудь.

- Должен поблагодарить тебя, - сказал он. – Всё преобразилось, как в сказке.

- Не стоит благодарности, - ответила я с поклоном. – Это моя обязанность, как вашей супруги.

- Супруги… - откликнулся он эхом, и протянул мне левую руку, развернув ее ладонью вверх.

Сотни безумных мыслей одновременно пронеслись в моей голове. Сердце застучало, и дышать стало тяжело. Рука моя словно налилась свинцом, и я медленно-медленно подняла ее, чтобы вложить в руку графа.

- Дай ключ, - сказал он.

Волшебство пропало мгновенно. Только сердце застучало ещё быстрее, на сей раз – от страха. Я потянула ворот платья, чтобы снять цепочку. А вдруг граф сразу поймет, что я нарушила запрет и побывала в той самой комнате, куда мне было запрещено заходить? Но ключ не изменился, я разглядывала его на сто раз!

- Милорд! – окликнул Пепе снизу. – Там пришли просители – у них что-то важное!

Граф остановил меня жестом и спустился на первый этаж, а я с облегчением перевела дух, получив недолгую отсрочку.