Глава 2: День без прошлого

Комната встретила его тишиной, настолько полной, что она звенела в ушах. Давид долго стоял посреди неё, будто боялся, что резкое движение разрушит этот хрупкий, невозможный покой. Гладкие серые стены. Мягкий, свет лился отовсюду и ниоткуда. И деревянная дверь, тёмная и простая.

— Это сон, — сказал он вслух. Звук слова упал на пол, не встретив эха, и умер.

Он был одет в простую одежду — серую, без карманов, из ткани, напоминающей мягкий войлок. Ни телефона. Ни ключей. Ни часов. Паника поднялась из живота, глухая и вязкая, как холодный сироп. Он подавил её, сделав шаг к двери. Она открылась беззвучно, обнаружив за собой стену плотного, неподвижного тумана. Туман не пугал. Он давил. Был окончательным ответом «нет» на любой вопрос. Дверь вела в никуда.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он взял лампу — единственный предмет на маленьком столике, стоявшем неподалеку от такой же простой кровати. Это была простая керосиновая лампа, холодная и чистая. Давид подошел к двери. Туман слегка отпрянул, как завеса, обнажив кусочек улицы. Асфальт, жёлтая разметка, тротуарная плитка. Он шагнул вперёд.

Мир обрушился на него шумом.

Город был до боли знакомым. Но знакомым, как лицо близнеца. Воздух пах не только бензином, но и сладковатым жареным миндалем из кофейни с незнакомым названием «Бриз». На остановке рекламировали газировку «Лит» с улыбающимся пареньком — такой марки в его мире не было.

Сердце Давида пропустило удар. Он бросился к витрине магазина. Его отражение — он сам, но в этой серой, беспомощной одежде

— Подожди... — прошептал он. — Это... мой мир?

Он начал искать зацепки. Названия улиц: Пушкина, Ленина. Но дом номер 15 по Пушкина, где должен был быть его любимый книжный, оказался цветочным магазином «Хризантема».

Дверь, через которую он вышел, с этой стороны была просто глухой стеной старого дома, облезлой штукатуркой с граффити.

Холод пробирался к костям. Возле небольшого сквера он увидел её: поношенную джинсовую куртку, забытую кем-то на спинке лавочки. Он быстро натянул её. Она была великовата, пахла сигаретным дымом и чужим одеколоном, но дала мгновенное облегчение. Засунув руки в карманы, он нащупал в одном из них небольшой, потрёпанный блокнот в твёрдой обложке и шариковую ручку. Видимо, куртка принадлежала студенту.

Он шёл, прижимаясь к стенам. Возле метро, на холодном ветру, парень с гитарой, замотанный в тонкий шарф, перебирал струны. Он пел хриплым, уставшим голосом, и мелодия была как удар под дых — Давид узнал её сразу:

«Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза...»

Взгляд парня скользнул по Давиду, задержался на его серой одежде — той, что выглядывала из-под чужой куртки. В его глазах не было любопытства. Он едва заметно кивнул, не прерывая песни, и снова уткнулся в гриф, растворившись в своей музыке и в толпе.

Давид стоял, вжавшись в стену. Воздух, полный чужих запахов, давил на лёгкие. Он зажмурился, пытаясь вытеснить этот мир, этот холод, пробивавшийся сквозь куртку. Он просто захотел, отчаянно и бессознательно, чтобы всё это исчезло.

Он моргнул.

Тишина. Полная, бездонная. Под ногами — гладкая, тёплая поверхность.

Он открыл глаза. Серые стены. Тёплый свет. Он был в комнате.

Словно на автопилоте, он скинул с себя чужую куртку. Аккуратно сложил её на маленький столик рядом с лампой. Рядом положил блокнот и ручку. Ладонью провёл по стеклу лампы — она была чуть теплее воздуха. Он поставил её на место.

Потом просто подошёл к кровати. Лёг, не раздеваясь дальше. Серый потолок не отражал света, он его поглощал. Не было ни усталости, ни мыслей. Он закрыл глаза и провалился в сон, лишённый сновидений.