Глава 12: Глина, пот и ячменная похлёбка

Воздух ударил в лицо запахом дыма, навоза, мокрой шерсти и чёрного хлеба. Звук — гомон десятков голосов, блеяние овец, далёкий звон молота о наковальню. Давид очутился на краю грязной площади, вымощенной крупным, скользким булыжником.

Вокруг теснились дома с соломенными крышами и глинобитными стенами. Люди — настоящие люди — в грубых, землистых одеждах из холста и шерсти, с грубыми, обветренными лицами. Над ними нависал замок на холме — не воздушные пагоды, а тяжёлая, приземистая громада из серого камня со смотровыми башнями. Пахло Средневековьем. Настоящим, тусклым и плотским.

Первым делом он оценил себя. Новая кожаная сумка через плечо выглядела здесь диковинно, но не вызывающе. Сама серая база и куртка не сильно выделялись на фоне грубой крестьянской одежды. Его относительно чистые руки и отсутствие характерной сгорбленной осанки были заметнее.

— Ты! Парень со странной сумой! — раздался хриплый окрик.

К нему быстрым, тяжёлым шагом подошли двое. Один — плечистый мужчина в потёртой кожаной куртине с медной бляхой на груди — староста или мелкий начальник. Второй — тощий писчий тип с вощёной дощечкой в руках.

— Чей? С какого надела? — буркнул куртинный, оглядывая Давида с ног до головы. Его взгляд зацепился за сумку, но не выразил особого интереса — видимо, счёл её странным ремесленным изделием.

Давид промолчал, делая растерянное лицо — самое простое и правдоподобное в этой ситуации.

— Немой, что ли? — усмехнулся писчий. — Или беглый? Лицо незнакомое. Ни с Кривого Лога, ни с Подгорного.

— Всё равно, — махнул рукой куртинный. — Граф велел собрать всех, кто может держать палку. По сеньорскому праву. У тебя руки целы, ноги есть, спина прямая. Не барчонок, чай. Значит, пойдёшь.

«Срочная служба», — пронеслось в голове Давида с холодной ясностью. Не магия, не монстры. Простая, грубая человеческая мобилизация.

— Где… учиться? — наконец выдавил он, коверкая слова, стараясь говорить просто.

— Учиться? — куртинный хрипло рассмеялся. — Тебя, братец, не учить будут, а бить, пока не научишься. Сержант Хаггард в низине у ручья новый набор гоняет. Ступай. Провиант выдадут после первой «трени». Если выживешь.

Его грубо толкнули в сторону грязной тропы, ведущей за частокол.

Лагерь у ручья представлял собой жалкое зрелище. Пару десятков таких же, как он, оборванцев — от зеленоватых юнцов до хмурых мужиков за тридцать. Все они толклись в грязи под присмотром трёх человек в стёганых гамбезонах и потрёпанных, но настоящих кольчугах. Сержант Хаггард был человеком-утесом: широкий, как дверь, с багровым от вечного крика лицом, седыми усами и глазами, как два куска кремня.

— Ещё один подарок от старосты! — проревел он, завидев Давида. — Становись в строй, мешок с костями! Быстро!

Обучение было примитивным и жестоким. Никаких тонкостей. Только выживание.

Сперва — «доспех». Им выдали поношенные, потные, вонючие куртки из толстой буйволовой кожи, нагрудник и наспинник, скреплённые ремнями. Вес был непривычным, движения скованными. Пахло потом, животным жиром и страхом.

Потом — оружие. Не меч, не топор. Дубовые шесты длиной в два человеческих роста, с тупыми, обмотанными тряпьем наконечниками — тренировочные копья. Хаггард, не тратя слов, показал три позиции: «стойка», «замах», «тычок». Показал один раз.

— А теперь, щенки, покажите, как вы будете встречать конного рыцаря или такого же дерьмоеда, как вы, но с острым концом! Парами! Бей! Бей, я сказал!

Началась бойня. Давиду достался коренастый, испуганный детина с безумными глазами. Первый же его дикий замах Давид парировал, инстинктивно уклонившись и подставив древко. Удар отозвался болью в запястьях. Он ответил коротким тычком в грудь, едва не выбив у того дыхание. Его тренировки — бокс, удары, работа с мечом — давали преимущество в координации и понимании дистанции. Он не был сильнее многих, но был собраннее.

— Эй, ты! С сумкой! — рявкнул Хаггард, подойдя. — Откуда такие повадки? Не похоже, что с вилами всю жизнь орудовал.

— Лес… сторожил, — нашёлся Давид, делая вид, что запыхался. — От зверя отбивался.

Сержант прищурился, но лишь хмыкнул.

— Ну, сторожи дальше. Но здесь ты не от зверя отбиваешься. Здесь тебя учат человека убивать. Запомни: сила — в ногах и спине. Тычок — от земли, через всё тело. Не руками махай, дурак! Весь вес вперёд! Вот так!

Он грубо схватил Давида, поставил правильно, заставил повторить движение десяток раз, пока мышцы спины и ног не загорелись огнём. Это был не совет тренера по боксу, а прямое, грубое вбивание инстинкта. «Весь вес вперёд. Прошьёшь ему кольчугу, если разгонишься».

К полудню все были мокрые, грязные, покрытые синяками. Руки Давида стёрты в кровь о грубую древесину древка, плечи горели от веса копья и доспеха. Но он держался. И наблюдал. За движениями сержанта, за тем, как держат строй более опытные (или просто уцелевшие) солдаты-инструкторы.

Потом была похлёбка. Её разливали из большого котла у дымного костра. Жидкая, серая, с плавающими кусками репы, лука и редкими крупинками ячменя. Пахла землёй и дымом. Давиду, с его протеиновыми коктейлями и лазурными фруктами, она показалась пищей для скота. Но это была горячая, солёная еда, дающая калории. Он ел, сидя на корточках, прислушиваясь к разговорам.

«Говорят, бароны ссорятся…»

«У них всегда ссора. А нас посылают…»

«Лучше бы я на болоте сгнил…»

После «обеда» — снова в строй. Теперь учили кое-как смыкать щиты (грубые, деревянные, обитые кожей) и пятиться строем. Давид, благодаря выучке в боксе и постоянным тренировкам, схватывал быстрее многих. Его тело, уже привыкшее к дисциплине движений, легче подстраивалось под новые, грубые алгоритмы. К концу дня Хаггард лишь пару раз орал на него, а на других не закрывал рот вообще.

Когда солнце клонилось к холмам, а ноги подкашивались от усталости, сержант скомандовал: «Отставить! Завтра вставать на заре. Кто опоздает — будет чистить отхожие ямы зубами! Доспехи и палки — сдать в амбар!»

Строй, стону, поплёлся к большему сараю. Давид отставал, делая вид, что поправляет ремень на груди. Он видел, как другие бросали потную кожу и тяжёлые шесты в кучу на полу амбарчика. Стражника у выдачи не было — все были слишком измотаны.

Идея пришла мгновенно, подогретая прагматизмом выживальщика. Этот грубый доспех — лучше, чем его куртка. Это копьё — длинное, универсальное оружие против хищников или враждебных существ в других мирах.

Он отошёл в тень, за угол амбара, будто чтобы отлить. Убедившись, что никто не смотрит, он быстро, дрожащими от усталости руками, снял кожаную кирасу. Она была тяжёлой, вонючей, но прочной. Свернул её, насколько позволила жёсткая кожа. Тренировочное копьё было слишком длинным. Он огляделся, увидел брошенный тупой тесак для резки соломы. Не раздумывая, схватил его и одним резким, сильным ударом (спина и ноги, весь вес вперёд!) отрубил полтора метра древка, оставив шест длиной чуть больше своего роста — более управляемый, но всё ещё грозный. Обрубок отшвырнул в кучу мусора.

Свернутый доспех он затолкал в свою новую кожаную сумку — она треснула, но выдержала. Укороченное копьё взял в руку. И, не оглядываясь, зашагал прочь от лагеря, в сторону глухого перелеска за ручьём.

Его не преследовали. Он был для них просто ещё одним новобранцем, одним из многих. Он дошёл до деревьев, нашёл укромную ложбину, сел, прислонившись к стволу. Тело гудело, каждая мышца кричала. Он вытащил из сумки флягу с водой, сделал глоток. Запах пота, кожи и страха витал вокруг него.

Усталость была абсолютной, но другой — не от бега или страха, а от тяжёлой, монотонной, вбивающей в землю работы. Он закрыл глаза. И, ещё сидя в холодной ложбине средневекового леса, всем существом потянулся к тишине, теплу и безопасности своей серой комнаты.

Вечерний ритуал начался с того, что он вывалил на пол вонючий, пропитанный потом кожаный доспех. Комната наполнилась запахом чужого мира — потом, кожей, грязью. Он развернул кирасу, осмотрел. Грубая работа, но надёжная. Отложил в сторону.

Потом взял укороченное тренировочное копьё. Вековое дерево, твёрдое, как камень. Он сделал несколько тычков в воздух, отрабатывая движение «от земли, через всё тело». Плечо ныло, но мышечная память уже формировалась.

Зарядка сегодня была не о прогрессе, а о восстановлении. 40 отжиманий (руки дрожали), 70 приседаний, планка. Потом он взял копьё и десять минут отрабатывал базовый тычок — медленно, сконцентрированно, фиксируя каждый мускул. Это была уже не боксёрская, а новая, тяжеловооружённая память тела.

Он развёл протеиновый коктейль, но сегодня его тошнило от этого мелового вкуса. Вместо этого он достал из сумки твёрдую лепёшку, купленную в том мире за мелкую монетку, и остатки солонины. И, запивая водой, съел — грубую, простую пищу воина.

Рука привычно потянулась к блокноту. Он сел на пол, прислонившись к стене, и начал писать, стирая грязь с пальцев.

——————————

Средневековая мобилизация.

Угроза: не монстры, а люди, закон грубой силы.

Обучение: базовое владение копьём (стойка, тычок). Принцип: сила от земли, вес вперёд. Дисциплина строя.

Ресурсы: Кожаный доспех (грубый, тяжёлый, но защита). Тренировочное копьё (укоротил, теперь это шест с утяжелённым концом). Опыт строевого взаимодействия (примитивный).

Вывод: Мир людей может быть самым жёстким. Мои личные тренировки дают преимущество в координации, но здесь нужна другая, грубая сила.

——————————

Он отложил блокнот, потушил свет от светильника. Лёг на кровать. Перед сном положил руку на кожаную кирасу, лежащую рядом на полу. Шершавая, холодная, пахнущая потом и страхом. Но теперь — его. Тело ныло глубокой, костной усталостью от непривычной работы. Он заснул под тяжестью этого нового ощущения — не беглеца, не наблюдателя, а солдата, пусть и дезертировавшего после одного дня учёбы. Утром его ждала новая дверь. И он был к ней чуть более готов.