— Кроссовки тоже снимай. Вот эти наденешь.

Дряхлые сандалии и серая майка — вот моя новая одежда. Джинсы, так уж и быть, разрешили оставить — никто в таких ходить не захочет.

Генка с напарником обозначили достаточно ясно: меня отсюда (откуда конкретно, кстати, я так и не знал) никуда не выпускают, а если я не буду делать то, что говорят, то снова отправлюсь в отключку. В отключку я бы предпочел отправить самого Генку и всех остальных, но для этого надо сперва разобраться в происходящем.

— Ассоль, принимай новенького!

На выходе из комнаты меня ждала девушка примерно моего возраста, может старше самую малость. А может и младше — странная милитари-рубашка, застегнутая на все пуговицы, и не менее странная светло-зеленая фуражка придавали ей статности и строгости. Взгляд у нее был цепкий. В руках она держала телескопическую дубинку, конец которой искрил миниатюрными молниями.

Да, интересная штуковина. И это я не только про оружие…

— За мной, — сказала она максимально холодно и отстраненно.

В другой руке у девчонки был плейер. Из наушников, спущенных на шею, доносилась музыка. Мотив показался мне отдаленно знакомым, но громкости не хватало…

— Что слушаешь? — спросил я.

Ответа не последовало. Зато вопросы продолжали копиться…

Первое, что я понял: мы находились уже не там, куда я вбежал, когда спасался от людей в пальто. Это было огромное подвальное помещение, тянувшееся на десятки, а то и сотни метров. Стены подпирали широченные своды, сам тоннель был поделен на отдельные «комнаты» — закутки от основного коридора, в котором, кстати, могли легко разъехаться два автомобиля.

В первых комнатах заметил высокие неподвижные столы, станки, какие-то инструменты. Над столами — широчайшие вытяжки, трубы которых уходили высоко вверх. На полу стояло несколько пустых тачек. Похоже на производственный цех. Цеха, если точнее — комнаты так и тянулись вдоль тоннеля.

Людей я заметил не сразу, настолько уж тихо они себя вели. По левую руку время от времени встречались мужчины, занимающиеся какой-то ручной работой — возможно, что-то просеивали и сортировали. По правую руку комнаты походили уже на полноценные лаборатории. Там орудовали женщины, одетые в полиэтиленовые халаты — настолько прозрачные, что без труда можно разглядеть нижнее белье и другую одежду.

Освещение было приглушенным, после яркой комнатушки я не сразу к нему привык, к тому же наблюдал за идущей впереди меня девушкой. Что за ерунда происходит? Генка «вырубил» меня ненадолго — иначе они бы не стали дожидаться моего пробуждения, а связали бы и ушли. Значит, меня перетащили в подвал того здания, в которое я забежал — или куда-то рядом.

После рабочих отсеков начались жилые зоны, и тут до меня стало доходить. Подозрения были и раньше, но я с трудом понимал, зачем этим бандитам сдался кто-то вроде меня. Теперь понял окончательно.

Рабство. Людей здесь было много — в комнатах находились двух- и трехъярусные полки-кровати, подобные тем, что бывают в поездах. Они вырастали прямо из стен — куски бетона. Мне это напомнило игру «Скайрим», где в подземельях так спали драугры. И, в общем-то, здешние обитатели не сильно от тех драугров отличались. Рваные дряхлые одеяния, заросшие измученные лица. Каждый отсек перекрывался забором, но посередине двери были везде открыты.

— Слушай сюда, новенький, — сказала Ассоль. Я поравнялся с ней. — Теперь это твой дом. Наш дом.

Она говорила это без злобы и отвращения ко мне, скорее даже с грустью. Или мне показалось?

— Отличный у нас с тобой дом, — саркастично ответил я. — По имени рабство.

— Рабство — на кирпичном заводе за городом, — повысила она голос. — А это — возможность. Для всех, кто потерялся в жизни, кто был на грани того, чтобы умереть.

— Ты сама-то в эту чушь веришь?

— Будешь хорошо работать — сможешь чувствовать радость жизни, — продолжила она, не слушая мой вопрос. — Ослушаешься приказов — будешь долго жалеть. — Телескопическая дубинка в ее руке усиленно вспыхнула током. — Виды работ сменяются. Одни работают днем, другие ночью. Слово смотрящего — закон.

— Ты смотрящая? — спросил я.

— Сегодня — Генка. Завтра — я. Потом опять Генка.

— Потом опять ты.

— Необязательно, — возразила она. — Твое место — тут.

В камере было… нет, термин «камера» здесь не совсем корректный, ведь даже не заперто. В общем, в отсеке находилось человек десять. Одни лежали, другие сидели на нижних койках или у дальней стены. При нашем появлении они не шелохнулись — очевидно, слышали шаги издали.

Всю дорогу я не просто рассматривал обстановку — прикидывал варианты побега. Не понимаю, как такие здоровенные «катакомбы» упрятали в центре Петербурга. Факт в том, что сами по себе они полностью изолированы от улицы. Ни доступных для залаза вентиляций, ни каких-либо намеков на коммуникации с остальными миром. Ну, кроме разве что условного входа — там, где меня допрашивали, было еще несколько дверей. По логике, другой конец тоннеля тоже должен сообщаться с внешним миром — подобное могли возвести для складов, а значит с расчетом подъезда транспорта. Хотя когда это строилось-то? Уж не вместе ли с самими домами? А это могло быть и сто, и более лет назад.

Рвануть дальше прямо сейчас? Девчонка едва ли меня догонит. Может, конечно, второй конец тоннеля замурован или охраняется, и все же…

Сделал вид, что шагаю в отсек, и тут же побежал в сторону. Секунда, две, три — скорость только набираю. И падаю — падаю больно, потому что тело сковывает парализующей болью. При падении свез щеку, не смог выставить вперед руки.

— Глупенький, — грустно вздыхает Ассоль, медленно приближаясь, и вместе с ней нарастает трещание электрического телескопа, который только что показал свою мощь. Выходит, она им на расстоянии выстрелила? — Вставай. Не бережешь ты себя. Только зря силы расходуешь, а они тебе пригодятся. Нарвешься на Генку вместо меня — ходить потом не сможешь. Оно тебе надо?

— Мне надо только одно. Выбраться отсюда, — прошипел я. Чувственность рук и ног с трудом возвращалась, все тело пульсировало болью.

Ассоль наклонилась, с силой дернула меня за пояс джинсов, потянула вверх, помогая встать. Ее голова оказалась в близости от моей.

— Тогда делай это не так тупо, — прошептала она сквозь зубы.

Сказанное можно было расценить и как злобу, и как намек. Впрочем, какой тут намек, если минутой ранее она долбанула по мне электричеством?! Сказал бы я, что сделал бы при случае с ее палочкой, но решил не нарываться на новые проблемы.

— Иди, — сказала она, кивая в указанный ранее отсек.

Какая гордая. Не идет, не говорит следовать за ней. Ждет, чтобы я теперь сам пошел. Мне то и дело мерещится в ее взгляде надежда, но потом я вижу, как ее лицо хмурится.

Какое тут все странное. Допрос без наручников, заключенные без запертых дверей. В чем-то даже закономерное окончание сегодняшнего безумного дня. В этом смысле я, конечно, спасся от таинственных преследователей, вот только попал в руки отморозков, не стесняющихся эксплуатировать рабов в центре Петербурга. И неужели о них никто не знает?

Делать нечего — прошел в отсек. Все тамошние смотрели на меня. Ну не «вечер в хату» же говорить? Не тюрьма ведь, как я понимаю. И все равно мысли вертелись мрачные: если дать слабину в начале, так и будут считать слабым. Я здесь надолго задерживаться не собираюсь, и все равно каждое действие нужно совершать рассудительно.

— Спать будешь тут. — Ассоль показала на вторую по высоте койку у входа.

На бетонном каркасе лежал фанерный лист. На этом всё. Ни матраса, ни подушки, ни одеяла.

— Как тут спать-то?

— Лежа, — донеслось из глубин комнаты. Мне это не понравилось.

Ассоль злобно сверкнула глазами, но ничего не сказала. Постояла, словно хотела что-то сообщить, потом резко развернулась и ушла.

Ответственный момент. Первое впечатление — как известно, зачастую самое важное. Молча залезть на полку? Отлежаться после пережитого не помешает, конечно. Однако непонятки с коллективом оставлять на потом тоже не стоит.

— Кто сказал «лежа»? — спросил я, сделав шаг вглубь отсека.

— Я сказал, — донесся голос того, кто лежал на третьей, самой высокой полке у дальней стены.

Я молча подошел. Тусклый свет — на высоком потолке светила лишь одна лампа — позволил мне разглядеть, что собеседник лежал не на голой фанере. Голову подпирал набор какого-то тряпья и, похоже, было видно даже подобие одеяла в виде простыни.

— Ты-то под голову что-то мягкое стелешь, — сказал я.

— Ну а ты, стало быть, вообще гладко стелешь, — тут же ответил он, шмыгнув носов, и моментально принял сидячее положение.

Рыжие волосы, синяки под глазами. Он был старше меня максимум на пару лет.

— Если внимательный такой, сыграем? — рыжий спрыгнул с полки, поравнявшись со мной. Стоял почти вплотную, смерил долгим взглядом, ожидая, когда я не выдержу и отведу глаза.

— Во что сыграем? — уточнил я.

— На что, а не во что, — вновь шмыгнул носом он. — Ставь свои леггинсы. Я поставлю свое постельное.

— Ты не ответил.

— А ты не согласился.

— На мне джинсы, а не леггинсы, это раз. Твоего тряпья они не стоят — это два.

— Ты чего-то борзый. — Рыжий едва не врезался в меня лбом и грудью, настолько сильно приблизился. Грудь он выпирал подобно петуху, готовящемуся расправить крылья. Глаза, как мне показалось, у него тоже чересчур вылезали из орбит.

— В наперстки, — подал голос кто-то с противоположной стены, и я воспользовался случаем, чтобы невзначай хотя бы немного отойти от рыжего. — Все новенькие играют. Такое правило.

Это был пожилой мужчина с хрипловатым голосом. Он лежал на боку, подпирая голову рукой. Вид у него был дряхлый, худощавый. Но сам дедок не выглядел побитым и зажатым. Речь, взгляд, дыхание. Мелкие детали, которые по отдельности ничего не значат, а вместе дают ясную картину. В нем чувствовался некий… авторитет?

— Я не новенький, — сказал первое, что пришло в голову.

— В хату впервые попал — значит, новенький, — как бы равнодушно пожал плечами дедок. — Боишься штаны отдавать — ставь хотя бы ремень.

Ага, ясно-ясно. Пахнет подставой. Может, традиция у них и правда такая, что не отменяет возможности наживаться на всех новоприбывших. Это мне из моего родного две тысячи двадцать второго очевидно, а для некоторых зеленых «здешних» игра в наперстки может казаться чем-то прозрачным и честным.

Могу отказаться. Могу проигнорировать. Вот только рыжий все равно будет считать себя победителем — ведь с ним побоялись сыграть! А это уже дело принципа.

— Дело-то минутное. — Дедок как бы нехотя слез с полки, сел на нижнюю пустующую.

Рыжий раздобыл откуда-то картонку, постелил на полу, сел рядом и достал трое наперстков.

— Шарик! — Он показательно вытянул руку с металлическим шариком, глядя мне в глаза. — Кладу под средний.

Вот смешные. Я ведь все еще не согласился, а они уже в предвкушении — нашли дурака, думают.

— Начнем? — нетерпеливо проговорил рыжий.

Лыбится, аж светится от счастья. Ну и пусть себе светится.

— Начнем. — Я неторопливо присел на корточки, и ведущий начал ловко вертеть наперстки. Настолько деловито, что даже якобы «случайно» уронил один из наперстков, и оттуда выкатился шарик.

— Ой, увлекся! — извиняющимся тоном сказал он, шмыгая носом, и вернул шарик в центр. Начал крутить заново.

Ну да, ну да. Все для того, чтобы убедить меня — играют честно, шарик прятать не станут. На самом деле мне было плевать. Движения рыжего остановились: три идентичных наперстка стояли рядом друг с другом.

Пришло время делать выбор. Для вида немного подождал, медленно потянул руку к правому наперстку. Едва коснувшись его, тут же схватился и за левый.

— Выбираю центральный, конечно же, — сказал я, одновременно с этим поднимая боковые наперстки.

Они, конечно же, были пустыми.

Встаю и, так и не подняв оставшийся наперсток, ухожу к своей койке.

Я знаю, что третий наперсток тоже пуст.

Все это знают.

Но молчат.