День первый в лаборатории, которую назвали «Ковчег». Воздух пах озоном, антисептиком и новым пластиком. Демиан стоял посреди главного зала в простом хлопковом халате, в то время как техник Штерна, молодая женщина с невозмутимым лицом, облепляла его голову датчиками ЭЭГ. Их было 256. Каждый – как холодная присоска, отмечающая ворота в отдельную крепость нейронов. «Мысль: ощущение странное. Неприятное. Но не невыносимое. Это просто тактильная обратная связь. Сигнал к телу – игнорировать. Сфокусироваться на дыхании: 4-7-8. Снизить фоновый шум нерелевантных ощущений». – Держите голову неподвижно, пожалуйста, – сказала техник, ее голос был безличным, как у бортового компьютера. –Он и так неподвижен, – отозвался из за пультом Марк Штерн. Он наблюдал за показаниями на мониторах. – Поразительная альфа-активность. Спокойная, как поверхность горного озера. У большинства в этой ситуации зашкаливает бета – стресс, беспокойство. – Я не большинство, Марк, – тихо сказал Демиан, не двигая губами больше необходимого. – Я здесь, чтобы быть эталоном контроля. Затем – чтобы его нарушить. Начинайте базовые тесты. Первый час был скучным даже по меркам Демиана. Вспышки света. Звуки разной частоты. Запахи (лимон, мята, что-то химически-горькое). Он реагировал ровно настолько, насколько этого требовал протокол. Его мозговая активность была учебником нейрофизиологии – чистой, предсказуемой, почти искусственной. – У вас там вообще есть лимбическая система? – в шутку спросил Штерн, но в его голосе сквозило неподдельное изумление. –Она подавлена сознательным усилием, – ответил Демиан. – Сеть пассивного режима деактивирована. Вы видите не «отдыхающий» мозг. Вы видите мозг на патрулировании. Все системы работают на минимальном, но осознанном уровне. День четырнадцатый. Сессия с «триггерами». Штерн решил копнуть глубже. С разрешения Демиана (и при активном посредничестве Лики) в лабораторию доставили архивные материалы времен Великой Континентальной. Не фото убитых, нет. Что-то более тонкое. Записи перехваченных переговоров солдат «Гелиоса», панических, полных ужаса. Спутниковые снимки городов до и после «корректировок» его легионов. Звук сирены воздушной тревоги, специфический для тех лет. – Ваша задача – не реагировать, – предупредил Штерн. Его лицо было серьезным. – Мы хотим увидеть, как сознательный контроль справляется с глубинными, условно-рефлекторными ассоциациями. С памятью тела. Первый звук сирены. Демиан сидел в кресле, стиснув подлокотники. Его физиологические показатели – пульс, давление – оставались в зеленой зоне. На ЭЭГ же произошел мощный, резкий всплеск в зонах, отвечающих за память и страх. Амигдала зажглась как новогодняя гирлянда. «Идентификация: звуковой паттерн S-88, «Ворон». Ассоциация: бункер, город Новоград, 12 лет. Эмоциональный ярлык: не страх за себя. Ответственность. Необходимость принять решение за тысячи». Он не дрогнул. Но внутри началась работа. «Эмоция – это химический и электрический сигнал. Он уже дан. Задача – не позволить ему запустить каскад. Шаг 1: Признать сигнал. «Это воспоминание». Шаг 2: Отделить его от настоящего момента. «Тогда было тогда. Сейчас я в безопасности». Шаг 3: Перенаправить внимание. Сфокусироваться на тактильном ощущении – холод кресла под пальцами, запах озона. Шаг 4: Сознательно «отправить команду» расслабления в диафрагму. Дыхание ровное». На мониторах бешеный всплеск активности начал затухать, словно его гасила невидимая рука. За 15 секунд показатели вернулись почти к базовым. Только легкая треморная активность в префронтальной коре выдавала титаническую работу по торможению. – Невероятно, – прошептал Штерн, впиваясь в экраны. – Это… похоже на осознанную медитацию, но на порядки быстрее и эффективнее. Вы это… алгоритмизировали? – Все есть алгоритм, Марк, – прозвучал слегка хрипловатый голос Демиана. На его лбу выступила испарина, которую тут же уловили датчики кожно-гальванической реакции. – Я просто нашел способ вставить свое «я» в цепочку между стимулом и реакцией. Пока что это требует огромных затрат энергии. – А зачем вам это? – не удержался Штерн. – Вы смогли бы жить, не вспоминая… –Забывание – это не контроль, – резко оборвал его Демиан. Впервые за все сессии его голос приобрел оттенок чего-то, похожего на страсть. Ледяную. – Это поражение. Я не хочу забывать. Я хочу решать, что эти воспоминания значат для меня сейчас. И какие физиологические реакции они вызывают. Это не лечение PTSD, Марк. Это апгрейд. Вечер того же дня. Визит Лики. Она пришла без предупреждения, застав его в жилом модуле «Ковчега» – аскетичной комнате с кроватью, столом и несколькими книгами. Он сидел, анализируя данные дня, но взгляд его был расфокусирован, а пальцы слегка подрагивали. – Штерн в восторге и в ужасе, – заявила Лика, ставя на стол бумажный пакет с ароматной лазаньей из его любимого итальянского местечка. – Говорит, ты либо величайший субъект в истории науки, либо ходячая бомба замедленного действия. Или и то, и другое. – Он прав в обоих случаях, – Демиан взял пакет, автоматически оценивая вес и температуру. – Спасибо за еду. Тело требует калорий после сессии. – Что они тебе там показывали? – спросила Лика, присаживаясь на стул. Ее наблюдательный взгляд сканировал его лицо, ища трещины. –Осколки прошлого. Пытались вызвать призраков. –И? –Призраки пришли. Я с ними поговорил. Объяснил, что их время прошло. Лика молча смотрела на него,потом медленно покачала головой. – Боже, Дем. Иногда я думаю, что война все-таки сломала тебя. Не так, как ломает других. А наоборот. Слишком сильно закалила. Закалила до хрупкости, как перекаленную сталь. Он отломил кусок лазаньи. Вкус был насыщенным, сложным. «Анализ: жиры, углеводы, глутамат натрия. Выброс дофамина в систему вознаграждения. Приятно. Но это всего лишь химия. Можно ли вызвать это ощущение… по желанию? Без еды?» –Я не сломан, Лика. Я… перепрошиваюсь. И эти триггеры – полезные баги в старой системе. Их нужно найти, чтобы понять архитектуру кода. – А что будет конечной целью этого «кода»? – ее голос звучал серьезно, почти по-служебному. – Ты говорил о контроле. Контроль – это инструмент. Для чего? Демиан отложил вилку.Его темно-карие глаза встретились с ее взглядом. –Война, которую мы вели, была хаосом. Я внес в нее порядок. Потому что мог. Жизнь… обычная жизнь – это тоже хаос. Хаос гормонов, случайных мыслей, неэффективных эмоций, социальных условностей. Я хочу внести порядок и туда. Хочу… оптимального состояния. Не счастья, как его понимает Катя. Не покоя, как его понимают монахи. А… абсолютной ясности. Когда каждое решение, каждое действие, каждая эмоция – это осознанный, взвешенный выбор системы под названием «Я». Не раб реакций, а их капитан и штурман одновременно. –Звучит как определение бога, – мрачно заметила Лика. –Звучит как определение эффективного оператора, – поправил он. – Я не хочу создавать мир. Я хочу безупречно управлять единственным кораблем, который мне дан. Собой. После ее ухода он вернулся к данным. На экране светилась трехмерная модель его собственного мозга, с выделенными зонами активности во время теста с сиреной. Красное пятно страха, погашенное синим холодным фронтом сознательного вмешательства из префронтальной коры. Он достал свой блокнот и начал писать. «Эксперимент «Прометей», день 14. Наблюдение: Глубоко укорененные эмоциональные паттерны (травма) могут быть идентифицированы и локально деактивированы в реальном времени, без подавления памяти как таковой. Метод требует экстремальной концентрации и служит доказательством концепции: сознание МОЖЕТ выступать в роли администратора. Новая гипотеза: Если можно гасить нежелательные сигналы, то можно ли генерировать желательные? Не через внешние стимулы (еда, победа, похвала), а через внутреннюю команду? Искусственная стимуляция центра вознаграждения? Это следующий этап. Риски: высокие. Возможна поломка системы мотивации. Но риск оправдан. Запрос Штерну: подготовить литературу по глубокой стимуляции мозга и нейрофидбеку в реальном времени не для лечения, а для расширения возможностей.» Он закончил запись, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Физическая усталость накрывала его волной. Но внутри, в той самой глубине, куда он теперь пытался дотянуться, горела не усталость, а холодное, упрямое пламя. Пламя того, кто однажды взял под контроль целую войну и теперь посягнул на последнюю, самую личную битву. Он уже не просто изучал мозг. Он начал его завоевывать. Один нейрон за другим.