Последний выстрел ещё звенел эхом под сводами храма, когда тишина вдруг стала... иной. Не пустой, но наполненной чем-то невидимым, словно сам воздух затаил дыхание в ожидании.

Тук. Тук. Тук.

Мягкие шаги по разбитому стеклу. Ритмичные, размеренные, похожие на тиканье часов, отсчитывающих время, которого больше не существует.

В разрушенный храм вошла женщина.

Её короткие розовые волосы, подстриженные асимметрично, мерцали перламутровым отливом, словно каждая прядь была соткана из закатного неба. Платье из жидкого шёлка цвета полночного вина струилось по её фигуре, меняя оттенки при каждом движении — то чёрное, то багровое, то глубокое фиолетовое. Высокие сапоги на шнуровке из серебряных нитей беззвучно ступали по осколкам. В правой руке она держала зонт — не обычный, а словно вырезанный из ночного неба, с рукоятью в форме спящего полумесяца, по куполу которого мерцали созвездия, которых не было ни на одной карте.

Фиалковые глаза с золотыми искрами осматривали сцену трагедии с выражением... восхищения? Печали? Или чего-то среднего между ними?

Она начала напевать. Тихо, едва слышно, но мелодия заполнила пространство, делая воздух гуще:

«Спят марионетки на сцене пустой, Где занавес пал между явью и сном, И нити судьбы обрываются алой росой, В театре, где зрители стали стеклом...

Танцуйте, о тени, в последнем балете, Где маски разбиты, а лица — печать, История ваша записана в лете Кровавых чернил, что не смыть, не стереть, не забыть...»

Женщина грациозно опустилась на колени рядом с телом Мари. Её пальцы — длинные, изящные, с ногтями цвета лунного камня — почти коснулись голубых волос императрицы.

— Ты так красива, — прошептала она голосом, похожим на шелест осенних листьев, — даже когда мертва... Особенно когда мертва. В смерти есть своя эстетика, не правда ли?

Она подняла голову, и её взгляд устремился... в никуда. Или везде. Прямо на тех, кто наблюдал эту сцену из-за невидимой границы.

— А как вы думаете, дорогие читатели?

Её губы изогнулись в улыбке — одновременно тёплой и леденящей душу.

— О да, я вижу вас. Каждого из вас, склонившихся над этими строками, жадно впитывающих каждое слово этой трагедии. Вы думали, что просто наблюдатели? О нет... Вы — часть представления. Зрители в моём театре разбитых судеб. Ваше внимание даёт этой истории жизнь, ваше воображение — плоть, ваши эмоции — душу.

Она встала, прошла к телу Клода. Наклонила голову, разглядывая его безжизненное лицо.

— А ты, мой дорогой лжепринц... — её голос стал мягче, почти материнским. — Ты даже не знал, кем был на самом деле. Марионетка, думающая, что она кукловод. Как трогательно. Как... поучительно.

Она обернулась снова, её фиалковые глаза сверкнули озорством.

— Вам интересно, кто я? Конечно, интересно. Любопытство — ваше проклятие и благословение, дорогие мои читатели. Вы не можете остановиться, даже если история ранит вас. Вы должны знать, что будет дальше. Всегда дальше, дальше, дальше...

Женщина протянула руку и одним пальцем — указательным, с кольцом в виде увядшей розы — прикоснулась ко лбу Клода.

КРРРАААККК!

Звук разорвал тишину, словно треснуло само мироздание. Мраморный пол под телами вспыхнул алым светом, и из трещин начала прорастать трава — кроваво-красная, мерцающая, живая. Она тянулась вверх, обвивая колонны, и на её стеблях распускались цветы — красные лилии с лепестками из застывших слёз.

Воспоминания начали подниматься.

Из тела Клода они вырывались золотыми нитями — тонкими, дрожащими, переплетающимися в воздухе в невозможные узоры. Каждая нить была фрагментом жизни: вот мальчик учится держать меч, вот юноша впервые видит казнь, вот принц целует руку сестры на балу, вот предатель поднимает оружие против империи...

Из тела Мари воспоминания текли серебряными ручьями — холодными, чистыми, острыми как бритва. Девочка, плетущая венки. Принцесса, изучающая искусство власти. Императрица, подписывающая смертные приговоры. Тиран, плачущий в одиночестве своей спальни.

Золото и серебро переплетались в воздухе храма, создавая невозможной красоты гобелен из прожитых жизней и несбывшихся надежд.

Женщина развернулась, её платье взметнулось вихрем. Она присела в изящном реверансе, придерживая зонт, как танцовщица веер. Её улыбка стала шире — пугающе нежной, нежно пугающей.

— Простите, дорогие читатели, я не представилась. Как невежливо с моей стороны! — она выпрямилась, и созвездия на её зонте вспыхнули ярче. — Меня зовут... Амарантия Вечноцветущая. Или Амара для друзей. Но мы ведь друзья, не так ли? Все, кто читает эти строки — мои возлюбленные соучастники.

Она сделала шаг назад, и красные лилии засветились ярче, пульсируя в такт несуществующему сердцебиению.

— Я — искательница историй. Собирательница судеб. Хранительница трагедий и триумфов. Я путешествую между строками, между мирами, между снами и кошмарами, чтобы найти самые прекрасные, самые ужасные, самые настоящие истории. И показать их вам, мои дорогие, ненасытные читатели.

Воспоминания Клода и Мари сплелись в единый алый кокон, пульсирующий над их телами. Амарантия подняла руку, и кокон начал раскрываться, как бутон невозможного цветка.

— А эта история... О, эта история особенная! Брат и сестра, что не были братом и сестрой. Любовь, построенная на лжи. Предательство во имя правды. Смерть как единственное освобождение. Но это только начало, мои дорогие. Только прелюдия к симфонии, которую мы сыграем вместе.

Пространство вокруг неё начало искажаться. Стены храма становились прозрачными, сквозь них просвечивали другие места, другие времена — детская спальня, тронный зал, поле битвы, подземелье...

— И знаете, что самое восхитительное? — Амарантия подмигнула в пустоту. — В этих воспоминаниях скрыто нечто большее. Тайна, которая изменит всё, что вы думали об этой истории. О, я вижу, как вы нетерпеливо переворачиваете страницы в своём воображении! Но нет, нет, нет... Не так быстро!

Она воткнула зонт в красную траву, и мир вокруг взорвался калейдоскопом образов. Лица, места, моменты — всё смешалось в безумном танце памяти.

— Видите ли, дорогие мои читатели, истинное удовольствие не в знании конца, а в путешествии к нему. И я приглашаю вас в это путешествие. В ■■■ ■■■■■■■■■■■ — место, где прошлое и будущее танцуют вальс, где правда носит маску лжи, а ложь прикидывается правдой.

Амарантия протянула руку в воздух, словно приглашая невидимого партнёра на танец.

— Пойдёмте со мной, мои дорогие читатели. Давайте вместе заглянем в их судьбы, в их жизни, в их души. Давайте узнаем, кем был мальчик с белыми волосами до того, как стал принцем. Давайте увидим, какой была девочка с голубыми волосами до того, как корона сделала её чудовищем. Давайте...

Она улыбнулась — загадочно, маняще, опасно.

— Давайте разобьём ещё несколько зеркал, чтобы увидеть, что скрывается за отражениями.

Её рука коснулась алого кокона воспоминаний, и мир...

Взорвался.

Растворился.

Переродился.

Храм исчез. Тела исчезли. Осталась только Амарантия, стоящая в вихре красных лепестков и золотисто-серебряных нитей памяти, протягивающая руку прямо к тем, кто читает эти строки.

— Идёмте, — прошептала она, и её шёпот был громче грома. — История ждёт. А истории не любят ждать слишком долго...

Последнее, что можно было разглядеть, прежде чем всё поглотила алая тьма, была её улыбка — улыбка того, кто знает все секреты, но раскроет их только тогда, когда вы будете готовы заплатить цену.

А цена...

Цена всегда выше, чем кажется вначале.

Занавес первого акта поднимается.

Но представление...

Представление только начинается.