Хен Джун Джин-Ин, глава Хуашань, странно посмотрел на Ун Ам.

― Ты говоришь, он прошёл весь путь в одиночку.

― Да.

― А потом он потерял сознание в Окчеонвон?

― Да, и я уверен, что он очень давно не ел. Также выглядел очень уставшим, но, стоит заметить, если он совсем один в Хуашань, вполне нормально чувствовать себя таким измотанным.

― Вполне возможно.

 Хен Джун натянул кончики губ в изящную улыбку.

― В Крепости Хуашань найдётся много чего удивительного, даже для взрослых мужчин. Если ребёнок забрался сюда в одиночку, он, должно быть, смертельно устал.

― Я перетащил его в лазарет. А также попросил Юнждин осмотреть его тело, но особых повреждений, кроме сильной усталости, нет.

― Это радует.

Хен Джун слегка кивнул.

Каковы бы ни были обстоятельства, любой в Хуашань лишь гость. Не хотелось бы, чтобы такой человек заболел здесь.

― Удивительно, что ребёнок забрался на Хуашань в одиночку. За этим правда не скрывается никакая история?

― Конечно, я тоже хотел осторожно узнать об этом после того, как приказал ему посетить Окчеонвон, но он потерял сознание, и я не смог ничего выведать.

― Понимаю.

― Однако…

― Да?

Немного нахмурив брови, Ун Ам рассказал о произошедшей на днях ситуации.

Хен Джун, выслушав историю, понурил голову.

― Мальчишка ничего не говорил про какие-нибудь сообщения?

― Я хотел спросить его, но решил ,что это будет слишком подозрительно.

― Мххх.

Хен Джун почесал бороду.

― Возможно я ослышался. Но все эти события... Всё это... настораживает. Прежде чем я заговорил, этот мальчик спросил меня, связан ли я с Хуашань? Не значит ли это, что он пришёл, чтобы удостовериться, что это Хуашань?

― Верно.

«Только не говорите мне, что вы что-то замышляете…»

Хен Джун разразился смехом.

― Ты волнуешься?

― Вовсе нет…

― Что такого странного в том, чтобы быть в курсе о Хуашань? Когда-то это было известно всему миру. Неудивительно, что кто-то об этом помнит.

― Да.

― И кто-то вполне может быть потомком того, кто спустился когда-то с горы.

― Как скажете.

Ун Ам кивнул.

Когда мир изменился, многие люди покинули Хуашань. Те немногие, кто остался, чтобы разделить свою судьбу с горой, оказались в меньшинстве. Для их потомков вполне естественно знать, что здесь находится Хуашань.

 ― Думаю, нам следовало бы беспокоиться лишь о том, можно ли тут что-то украсть? Как думаешь, что-то осталось на горе Хуашань?

Лицо Ун Ам наполнилось лёгкой печалью. Однако Хен Джун не видел этого и был воодушевлён своей речью.

― Всё было продано и съедено.

Хен Джун улыбнулся.

― Да, так и есть. Может, этот мальчишка потомок тех, кто действительно был убит в бою. Мне жаль его.

― Господин…

― Ты правда продал очень многое, но тебе нечего стыдиться.

Ун Ам сглотнул.

― Я предпочту не отвечать на это.

― То, что перечислил мальчишка было не просто продано. Мы всё отдали практически даром. Хотелось бы узнать, как отреагировал он на эту новость, но не могу себе позволить сказать ему правду. Приведи мальчика ко мне, как проснётся.

― Хорошо, господин.

Хен Джун погрузился в свои размышления.

«Продано и съедено»

Я чувствую себя, как будто мне посыпали соль на раны.

Товарищи не простят мне этого.

Не важно, насколько тяжело сохранить Хуашань, каким он предстанет перед людьми, как ритуал Окчонвон, бывший частью истории Хуашань, был утерян? Я даже не хочу думать об этом.

Хен Джун побледнел.

История Хуашань не должна прерваться на моем поколении.

Я не мечтаю снова сделать нашу школу известной, но не хочу увидеть, как её заправят за пояс другие.

И это маленькое желание с каждым днём становилось всё сильнее.

Ун Ам, который все это время смотрел на Хен Джуна, медленно поднялся.

― Я ухожу.

― Как скажешь.

Ун Ам, собиравшийся покинуть залу, внезапно снова повернулся и обратился к Хен Джуну.

― Господин.

― Да?

― Что бы вы сделали, если бы мальчишка попросил представить его другим?

― Представить…

Хуашань в данный момент не принимает замкнутых в себе юношей. Однако для тех, у кого раньше были связи со внешним миром, это может стать проблемой.

― Мы никого не представляем.

― Хорошо.

Хен Джун кивнул Ун Ам, наклонил голову и наконец сказал.

― Подожди минутку.

― Да, господин?

― Как, ты сказал, зовут ребёнка?

― Чхон Мён. Его зовут Чхон Мён.

― Чхон Мён…

Выражение лица Хен Джуна изменилось.

― Ладно, можешь идти.

― Да, конечно.

Когда Ун Ам наконец ушёл, Хен Джун тяжело вздохнул.

― Чхон Мён

Имя этого ребёнка такое же, как у адепта школы из прошлого.

― Это странно.

Это правда было странно.

Если бы только он был жив.

Если бы Чхон Мён, адепт цветущей сакуры, пережил резню, судьба Хуашань сложилась бы иначе. Это, конечно, было невозможно, но душу Хен Джуна всё ещё согревали остывающие чувства.

― Я остался совсем один.

Лишь Хен Джун, одиноко стоящий посреди зала, заполнял окружающее пространство.

***

― Святые ублюдки

Чхон Мён выругался.

― Тебе уже нечем торговать, так почему ты всё ещё пытаешься впарить эту чёртову штуку? Ты совсем с катушек слетел?

Внутри всё кипело.

Даже если вы умираете с голоду, есть вещи, которые можно продавать, и есть, которые нельзя.

Неважно, насколько потрепано выглядят каменные цветы белой сливы, и неважно, сколько вокруг молодёжи, которой нужно объяснить истинную ценность этих цветов… но... Да чёрт возьми!

Это можно продать, только если Хуашань рухнет…

Это явно лучше, чем просто избавляться от этих вещей.

Если бы какой-нибудь заблудший адепт увидел бы сейчас Чхон Мёна, он бы закричал. Чем мальчишка так одержим? Каким бы значимым не был бы предмет, не стоит так цепляться за него.

Да знаю я. Знаю!

― Всё, хватит.

Чхон Мён застонал и посмотрел вниз. Когда он увидел прекрасный панорамный вид, он немного успокоился.

В прошлом он обычно взбирался на пик Енхвабонг и любовался прекрасным пейзажем на Хуашань каждый раз, когда его что-то расстраивало. Созерцая похожие на острия мечей вершины и бесконечные горные хребты, Чхон Мён чувствовал, как радость мягко разливалась по телу.

Но сейчас…

― Всё, достаточно.

Ты такой хороший человек, меня аж выворачивает.

― Каждый раз, когда я смотрю на падшую Хуашань, я чувствую, будто мой желудок гниёт.

Если Окченовон останется таким, нам всем несдобровать. Окченовон – ритуал конца и начала.

Увидев ужасающую силу Окченовона, я понял, почему всё в округе было разрушено. И у вас совершенно нет средств, чтобы починить это. Если бы вы действительно нуждались в деньгах, стали бы вы продавать всякую мелочь?

― Всё в порядке, всё в порядке! Я всё понял!

Кстати!

Почему боевые искусства такие дурацкие?

Чхон Мён начал кататься по полу.

Возможно, кататься по обрыву не пришло бы в голову нормальному человеку, но Чхон Мён об этом даже не подумал.

Я хочу умереть от разрыва сердца до того, как скачусь с горы.

— Разве ты не слишком юн, чтобы быть одним из трёх великих учеников? ― спросил Ун Ам.

Изначально, Чхон Мён не должен был так пылко рассуждать о школе Хуашань перед Ун Ам. Кем бы он ни был в прошлой жизни, сейчас он лишь жалкий ребёнок.

Тем не менее, во время своих пылких возмущений Чхон Мён чётко смог определить уровень боевого искусства Ун Ам.

Это потому, что Чхон Мён был таким сильным?

Если бы.

Это всего лишь потому, что сила Ун Ам сейчас очень мала. Если бы Чхон Мён вернулся в своё время, Ун Ам, скорее всего, не смог бы стать даже дворником при школе.

По крайней мере он точно не так хорош, как ученики третьего поколения в своё время.

― И что же мне, чёрт побери, с этим делать?

Я понятия не имею, с чего же мне начать и как к этому подступиться. Я бы предпочёл начать с самого основного. Там можно не беспокоиться о том, что ты говоришь и как себя ведёшь.

Но разве это место не Хуашань?

Почему бы тебе не сказать, что ты и есть легендарный Чхон Мён?

― Да меня только проклянут! Я рад, что меня не избили и не выгнали.

С другой стороны, мне скорее всего просто не поверят.

Ладно, допустим все поверили мне и поняли, что я тот самый Чхон Мён из прошлого.

Это тоже плохо. Сейчас у меня нет возможности защитить себя и свои знания.

Чхон Мён был похож на бесполезное сокровище. Обладает огромными знаниями, способными возродить клан из праха, но никак не может ими воспользоваться. И Чхон Мён знает об этом.

Его гибель больше никого не волновала, ведь Хуашань больше не такая, какой это гору помнил Чхон Мён, и люди здесь злее, слабее. Вдруг кто-то из них решит побить Чхон Мёна?

Ты закончишь свою вторую жизнь в канаве и будешь закопан где-нибудь под горой.

― Ну уж нет.

Я останусь тут, не раскрывая того, что я Чхон Мён. По крайнем мере я буду прятать это, пока не смогу снова себя защитить. Мне придётся снова учиться боевым искусствам, чтобы я смог спасти школу, не раскрывая своих знаний. И как мне быть? Я хочу всё бросить, но…

Чхон Мён, тяжело вздохнув, опустил голову. Наполовину скрытый облаками Хуашань предстал перед его взором.

― Если бы я знал, что произойдёт, я бы так не поступил.

Он в долгу перед Хуашань.

Причина, по которой он смог стать одним из трёх лучших учеников, кроется в Хуашань. Но он ничего не вернул школе. Лишь уничтожил небесного демона, из-за чего Хуашань рухнула и пришла в запустение.

Так как же можно закрыть на это глаза?

— Смертная казнь ― Чхон Мён поднял голову, ― кажется уже не такой страшной. Но я всё равно из Хуашань. Да.

Чхон Мён покачал головой и поднялся с земли.

Чтобы не быть казнённым, я должен отправиться в подземелье и показать, на что способна Хуашань.

Да что, черт возьми, с тобой не так?

Когда ты обучался в Хуашань, никто и предположить не мог, что ты станешь мастером. Все думали, что ты из мельчайшей передряги не выберешься. Теперь ты Чхон Мён, который всё преодолел и стал лучшим адептом школы Хуашань всех времён! Бросать вызов невозможному было твоей специальностью! Теперь же…

― Я создам лучшую школу боевых искусств на свете!

Глаза Чхон Мён горели огнём. Все в Хуашань в этот самый момент вздрогнули от неведомого холода.