Из архивов цитадели: Подол

Название, которое сейчас произносят с опаской или брезгливостью, когда-то было обычным обозначением нижней части города — той, что ближе к реке и старым причалам. Здесь селились рабочие, грузчики, мелкие ремесленники. Дома строили на совесть, улицы мостили камнем. Подол был бедным, но живым.

Всё изменилось в 753 году, когда в Феруме началась масштабная перестройка промышленных районов. Цитадель разрослась, заводы потянулись к северу, а старые цеха в южной части закрыли. Земли, некогда принадлежавшие семье Вернер, оказались на окраине нового промышленного центра. Рабочие потянулись за работой, дома пустели. Те, кто не смог найти место на новых предприятиях, остались — и оставались с каждым годом всё дольше.

Потом была война с Орденией. Ферум готовился к обороне, все силы бросили на укрепление северных и западных границ. О Подоле забыли. Туда перестали доходить патрули, перестали ремонтировать трубы и мостовые. Городские власти объявили район «неперспективным», и это стало приговором.

За тридцать лет Подол превратился в лабиринт, где законы Аракса действуют лишь тогда, когда сюда приходят за кем-то конкретным. Здесь прячутся должники, беглые рабочие, те, кому не место наверху. Здесь торгуют всем, что нельзя продавать открыто, и находят то, что не могут найти легально. Власти предпочитают не замечать этого — до тех пор, пока беспорядки не выплёскиваются за границы Подола. Тогда приходит МОП, проводит зачистку, забирает кого-то, и всё возвращается на круги своя.

Говорят, что под Подолом сохранились старые коммуникации — ливнёвки, коллекторы, может быть, даже убежища времён войны. Но те, кто знает о них, не спешат делиться секретами. В Подоле свои карты, и они не для чужих."

Руе провалился в сон не сразу. Он лежал на жёстком тюфяке, слушая, как за стеной возится старик, как где-то далеко, наверху, всё ещё кричат и стреляют. Фром дышал рядом ровно, иногда всхлипывая во сне. Потом и эти звуки растворились, и Руе почувствовал, что падает.

Сначала темнота. Потом — свет.

Он стоял посреди комнаты. Просторной, с низким потолком. Деревянные стены пахли смолой. В углу — железная печка, на столе — остывший чайник. На полу, на вытертом коврике, сидел маленький мальчик. Года четыре, не больше. Серые штаны, худая рубашка. Волосы рыжеватые, вечно спутанные.

Мальчик сосредоточенно смотрел на свои руки. Перед ним лежал деревянный брусок.

Взрослый Руе узнал себя. Он стоял в двух шагах, но ребёнок его не видел. Только иногда поднимал голову и щурился, будто чувствовал чужой взгляд.

В дверях появился отец.

Огромный — под два метра, плечи — как балка. Лица не разобрать, размыто. Но шрамы видны: на шее, на ключице, на руках. Он двигался тихо для таких размеров. Подошёл, сел на корточки рядом с мальчиком.

— Скучаешь? — спросил отец. Голос — тяжёлый бас, но без строгости.

— Ага, — ответил мальчик.

— Тогда пойдём. Научу тебя кое-чему.

Он поднял мальчика на руки и пошел в сторону двери.

Двор был залит солнцем. Сверху нависали длинные деревья, похожие на ели — ветви низко, почти до земли, колючие, но пахло от них сладко. Солнце пробивалось сквозь иголки, ложилось на траву золотыми пятнами. За забором быстро бежала река — вода блестела, переливалась, и оттуда тянуло прохладой.

В углу двора стоял старый манекен, обмотанный верёвками.

— Смотри, — сказал отец. — Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуть. Спина прямая.

Он показал. Мальчик повторил.

Взрослый Руе, стоя в стороне, вдруг почувствовал, как его собственное тело непроизвольно повторяет движение. Ноги на ширине плеч, колени согнуты, спина прямая. Он усмехнулся — мышцы помнили. Даже спустя столько лет.

— Теперь кулак, — продолжал отец. — Не сжимай сильно, но и не расслабляй. Костяшки — вперёд.

Он взял маленькую руку мальчика и разжал пальцы, показывая, как правильно.

— Вот так. Чувствуешь?

— Ага, — ответил мальчик. — Немножко тянет.

— Это нормально. Сухожилия тянутся. Теперь сожми.

Мальчик сжал кулак. Не очень уверенно, но старался.

— Хорошо, — сказал отец. — А теперь ударь по манекену.

Мальчик размахнулся и ударил. Слабенько, почти беззвучно. Кулак отскочил, и он поморщился — не больно, но непривычно, костяшки заныли.

— Сильнее, — сказал отец. — Не бойся.

Взрослый Руе, сам того не желая, сжал свой кулак. В груди заныло — он помнил этот день. Помнил, как было обидно, когда не получалось. Как хотелось бросить, заплакать, но отец смотрел так спокойно и уверенно, что стыдно было ныть.

Мальчик ударил ещё раз. Лучше, но всё равно не то.

— Ещё.

И снова. И снова. Кулак покраснел, мальчик закусил губу, но не заплакал. Отец стоял рядом, поправлял стойку, подбадривал коротко:

— Так.

— Не опускай плечо.

— Смотри перед собой.

Взрослый Руе повторял за ним. Удар за ударом. Воздух перед ним не имел цели, но тело двигалось само — привычно, автоматически. Он не чувствовал злости. Только тоску. И почему-то гордость за того мальчика, который не сдавался.

— Достаточно, — сказал наконец отец. — Пойдем, пора ужинать.

Кухня пахла луком и свежим хлебом. Отец резал овощи — быстро, ровно, огромные пальцы двигались ловко. Мальчик сидел на табуретке, болтал ногами. Отец кивнул, подзывая к себе.

Мальчик спрыгнул, подошёл к столу. Отец протянул нож.

— Смотри, держи вот так. Палец подгибай, чтобы не порезаться.

Мальчик взял нож. Руки ещё неуклюжие, маленькие.

— Режь не торопясь. Пусть криво, но безопасно.

Мальчик резал — получалось неровно, но отец не ругал. Только поправлял иногда.

— Нормально. Научишься.

Пока суп варился, отец сел напротив, положил руки на стол.

— Знаешь, почему важно уметь готовить? — спросил он.

— Чтобы не быть голодным? — предположил мальчик.

— Не только. — Отец помолчал. — Когда готовишь для кого-то, ты даришь ему тепло. Даже если ничего не говоришь. Еда — это язык, который понимают все.

— А зачем нам разговаривать едой? — спросил мальчик. — Мы же можем просто разговаривать.

— Можем. Но иногда слов не хватает. Или человек не готов слушать. А суп он съест. И ему станет легче.

Мальчик задумался. Потом спросил:

— А ты готовил когда-нибудь для того, кому было трудно?

— Да, — коротко ответил отец. — И она потом поблагодарила меня. Не словами. Просто улыбнулась.

— Кто это был?

— Один человек. — Отец встал, помешал суп. — Давай есть.

Они ели молча. Мальчик хлебал суп, иногда поглядывал на отца. А тот смотрел в окно, на реку, и, кажется, думал о чём-то своём.

Взрослый Руе стоял в углу. Он помнил этот суп — чечевичный, с копчёностями. И помнил ту улыбку отца — редкую, тёплую, которая появлялась только когда никто не видел.

Мастерская. Верстак, на нём — сломанный табурет.

— Ножка отвалилась, — сказал отец. — Починим.

Он показал, как вставить шкант, как забить молотком, не расколоть дерево. Мальчик повторял, насупившись.

— Гвоздь держи ровно. Ударь раз, потом проверь, не наклонился.

Мальчик забил криво. Отец терпеливо вытащил гвоздь, дал новый.

— Пробуй ещё.

— А почему ты сам не делаешь? — спросил мальчик. — У тебя быстрее получится.

— Потому что ты должен научиться. Когда меня не будет, ты сам сможешь починить то, что сломается.

— А куда ты уйдёшь?

Отец не ответил. Только положил ладонь на голову сына.

— Давай. Забивай.

Мальчик забил. Почти ровно.

— Молодец, — сказал отец.

Взрослый Руе смотрел на свои руки. На мозоли, на шрамы — следы той самой мастерской, тех самых гвоздей. Он помнил этот табурет. Он до сих пор стоит у них дома, чуть шатается, но держится.

Прошло ещё несколько дней. Или недель — во сне время текло иначе. Отец снова уходил и возвращался, иногда надолго, иногда на пару часов. Но в тот раз всё было по-другому.

Снова прихожая. Отец в той самой куртке, собранный. Мальчик стоит у косяка, сжимая край рубашки.

— Мне пора, — говорит отец. Всё так же спокойно.

— Ты вернёшься? — спрашивает мальчик.

— Не знаю.

Отец помолчал. Медленным шагом подошел к Руе, потом опустился на одно колено, положил тяжёлую ладонь на голову мальчика.

— Когда-нибудь мы снова встретимся, — сказал он. — Я не знаю, когда. Но это случится.

— Правда? — тихо спросил мальчик, не поднимая головы.

— Правда.

Отец убрал руку, поднялся. Развернулся и вышел. Дверь закрылась.

Мальчик сидел на полу, обхватив колени. Не двигался.

Взрослый Руе смотрел на него. Глаза сузились, уголки опустились — в них застыла глубокая, немая боль. Взгляд казался затуманенным, будто он едва сдерживал слёзы. Губы плотно сжались, челюсть напряглась. Он не позволял себе плакать. Даже сейчас, во сне, спустя столько лет.

Он сглотнул. Шмыгнул носом.

И не мог ничего сделать.

Когда Руе протер глаза рукой, и открыл глаза картинка поплыла, размылась, и вместо старого дома появилась школьная площадка. Солнце светило в спину, трава была высокой, некошеной. На земле, скрестив ноги, сидел мальчик — тот же, но старше, лет восьми. Рыжеватые не стриженные волосы, серая худи, рюкзак валяется рядом. Перед ним — раскрытая тетрадь и учебник с потрёпанной обложкой. На обложке: «Школа имени Н. Крипта». Паротехника. Сборка паромодулей. Начальный уровень».

Взрослый Руе стоял поодаль, и смотрел.

Мальчик хмурился, грыз карандаш, что-то писал, потом зачёркивал. Задача не сходилась.

И вдруг на фоне солнца появилась фигура. Другой мальчик — светловолосый, в круглых очках, с огромным рюкзаком, из которого торчали трубки. Он улыбался. И в этом свете, в золоте волос, он будто светился сам.

— О, ты тоже учишься на паротехника? — спросил он. — Дай посмотрю.

Не дожидаясь ответа, присел рядом, заглянул в тетрадь.

— Здесь у тебя ошибка в коэффициенте. Смотри, в учебнике опечатка. Надо вот так.

Быстро написал несколько строк карандашом, который вытащил из кармана рюкзака.

— Меня, кстати, зовут Фром Гольдман. Я из параллельного класса. А тебя?

— Руе, — ответил мальчик, всё ещё хмурясь. — Руе Фрид.

— Фрид? — Фром поднял бровь. — Никогда не слышал такой фамилии.

— Редкая, — буркнул Руе. — Не твоё дело.

— Ладно, — без обиды улыбнулся Фром. — Помочь ещё с чем?

— Нет. — Руе захлопнул тетрадь. — Иди уже.

Но Фром не ушёл. Он продолжал сидеть рядом.

— А ты знаешь, что вон тот движок, — кивнул на старый паромодуль у стены, — собран неправильно? Клапаны перепутаны.

— Откуда ты знаешь?

— Видно. Хочешь, покажу?

Руе помолчал. Потом встал, отряхнул штаны.

— Показывай.

Они пошли к движку. Фром что-то объяснял, жестикулировал. Руе слушал, не перебивая. Взрослый Руе смотрел на них и почувствовал, как напряжение в груди отпускает. Тепло — но другое. Лёгкое, без горечи.

Потом сцены сменялись, как кадры старой киноплёнки.

Вот они в комнате Фрома. Разбирают старый паромодуль. Фром чертит схему, Руе держит детали.

— Подай паровой клапан, — командует Фром, не поднимая головы.

Руе протягивает нужную деталь.

— Теперь фиксатор.

Руе подаёт.

— И манометр.

— Ты бы ещё весь движок разобрал, — бурчит Руе беззлобно.

— Не отвлекай, — отмахивается Фром. — Дай вот ту пружину.

Руе подаёт пружину.

А в другой день они возились во дворе.

На земле лежал старый велосипед — ржавый, без колёс, с погнутой рамой. Рядом — миниатюрный паровой движок.

— Если прикрепить сюда редуктор, он поедет, — бормотал Фром, прикручивая движок к раме.

— Зачем? — спросил маленький Руе.

— Чтобы ездить быстрее, конечно.

Фром возился долго. Руе подавал инструменты, иногда вставлял свои замечания. Наконец движок закрепили, подключили к педалям, прикрутили цепь.

— Всё, — выдохнул Фром, выпрямляясь. — Готово.

Он сел на велосипед, крутанул педали, завел движок. Движок чихнул, выпустил пар — и велосипед рванул с места.

— Работает! — закричал Фром, проезжая вперёд. — Ура!

Он набирал скорость, ветер трепал его светлые волосы. И вдруг — паника в глазах.

— Руе! — заорал он, вцепившись в руль. — А тормоза?! МЫ НЕ ПОСТАВИЛИ ТОРМОЗА!

Руе прыснул со смеху. Фром, петляя, врезался в кучу сена и кубарем покатился на землю. Велосипед встал, выпустив последнее облачко пара.

— Ты жив? — крикнул Руе, вытирая слёзы смеха.

— Кажется, — донёсся приглушённый голос из сена. — Но я это так не оставлю!

Они оба засмеялись.

Взрослый Руе, наблюдая эту сцену со стороны, тоже улыбнулся. Даже тихо засмеялся. Хорошее было время.

Шли годы. Мальчишки росли, менялись, но дружба оставалась.

Вот двор, драка. Руе лет двенадцать, за его спиной — Фром, у того разбита губа, очки криво сидят на носу.

— Отойди, Фрид, — говорит один из нападавших, старшеклассник. — Не твоё дело.

— Моё, — отвечает Руе. Кулаки сжаты, голос спокойный. — Троньте его ещё — пожалеете.

— О, смотрите, герой нашелся.

Один из них размахнулся первым. Руе пригнулся, уходя от удара, но второй воспользовался моментом и зарядил ему в плечо. Больно, но терпимо. Руе качнулся, удержал равновесие. Тут же развернулся, врезал первому в солнечное сплетение — тот согнулся пополам. Второй снова попытался ударить, но Руе пропустил кулак мимо уха — только воздух свистнул — и со всей силы пнул его по ноге. Парень рухнул на землю, схватившись за колено.

Первый, ещё дыша через раз, поднялся, но лезть уже не стал. Отступил на шаг, сплюнул.

— Пошли отсюда, — бросил он напарнику. — Мы тебе это припомним, выродок.

Они ушли, не оглядываясь.

Фром подскочил к Руе, схватил за плечо.

— Это было круто! Откуда ты так умеешь?

— Ай! — Руе дёрнулся. — Ты чего творишь? Больно же.

— Прости, прости, — Фром отдёрнул руку.

— Отец научил, — ответил Руе, пытаясь отдышаться. — Всё. Пошли отсюда.

Они направились к дому Фрома. Фром то и дело трогал разбитую губу, но улыбался.

— Ну и вмазал ты им, — сказал он с улыбкой.

— Было дело, — буркнул Руе, но тоже не сдержал усмешки.

Дверь открыла бабушка. Седая, в переднике, лицо в морщинах.

— Опять подрались? — спросила она, глядя на разбитую губу Фрома.

— Мы не дрались, — соврал Фром. — Мы помогали старшеклассникам.

— Ага, помогали. Проходите еда уже готова.

На плите кипело рагу. Они сели за стол. Бабушка подложила Руе добавки.

— Ешь, ешь. Тощий какой. Кто за тобой смотрит-то?

— Отец.

— А мать?

— Её нет.

Бабушка вздохнула, погладила его по голове шершавой ладонью.

— Значит, я теперь буду твоей бабушкой. Понял?

Руе кивнул и опустил голову.

Прошло несколько лет.

Вот они на крыше. Уже подростки, лет по пятнадцать. Фром смотрит на дымящие трубы Ферума.

— Уйдём когда-нибудь отсюда? — спросил Фром, глядя на дымящие трубы.

— Куда?

— Да куда угодно. Подальше от этой серости.

Руе пожал плечами.

— Может быть. Когда-нибудь.

— А чего ждать? — не унимался Фром.

— Не знаю, — ответил Руе. — Просто не сейчас.

Фром вздохнул, но не обиделся.

А потом сон стал меркнуть. Края картинки потемнели, свет погас.

Взрослый Руе понял — сейчас проснётся.

Он ещё раз оглянулся на мальчишек, которые всегда улыбались. И улыбнулся сам.

Тьма.

Он открыл глаза. Медленно по щеке скатилась слеза.

В щели над дверью пробивался серый свет.

Фром спал рядом, уткнувшись в тюфяк. Во сне он улыбался — чему-то своему.

Руе долго смотрел в потолок, где трещины сплетались в узоры. Потом сел, обхватил колени руками. Внутри, где-то глубоко, ещё теплилось что-то — то самое, от отца, от Фрома, от той жизни, которая была раньше.

Он встал. толкнул Фрома и сказал.

— Вставай Фром. Пора идти.