Правду разбавляют ложью, дабы заманить нас в мир лжи. Все мы имеем дело с лжецами. Они прикидываются теми, кем никогда не были, и этим добиваются своего. Но чем больше лжи они для нас распространяют, тем большей кажется правда, раскрывающая их бесстыдство. Поэтому мне не страшны ни лесть, ни обман. Я знаю одно: я прав, несмотря на ложь. И вижу даже то, что скрывается за ее пеленой. Я смотрю правде в глаза. А другие слепцы пугают меня своей ложью. После смерти надо мною посмеются. Когда меня будут хоронить, люди будут веселиться, смотря на мое потухшее тело. Каждый из них будет уверен, будто я только что вышел к нему из мрака. Будто я все еще топчу землю, обросшую грибами. И у меня еще хватит сил принять участие в этой шутке. Как, впрочем, у любого другого мертвеца. Только живые веселятся, глядя на наше подыхание. Мертвые – нет. Почему, думаете вы? Потому что они и есть мы. И они единственные в мире, кто узнает правду. Потому-то они почти никогда и не потешаются над мертвыми. Кому хочется обнаружить, где лежит тот, кого на самом деле здесь нет? Поэтому смеющиеся сами мертвы. Ибо это они подняли руку на своего брата, убившего их самих. Они сами отворачиваются от тех, в ком видят тайну. Вернее, они сами делают это, они ставят на всем своем существовании свою собственную печать. Имя которой – Смерть. Смерть – это их религия. Их божество. Перед которым все должны пасть ниц. Чтобы стать безликой тенью, без слов согласной отдать свое тело и душу. Когда мы умираем, мы становимся таким же непостижимым божеством. Если умирает один, умирает все. Умершим все безразлично. Смерть не простит человека, который хотел уйти к ней с целым миром. Человека, даже погнавшего стадо сквозь пустыню. Все имеет свою цену, понимаешь? И никто не может убежать от смерти. Ни один живой человек. Хоть с миром, хоть без мира. Каждому предстоит знать, какова его цена. Поэтому первый человек, умерев, попытался сбежать из рая. Ему все равно, что будет с его жизнью. Он понимает: его шанс равен нулю. Никакой другой возможности просто не существует. Страшный выбор, не так ли?Солнце сквозь поредевшую зеленую ткань смотрело мне в глаза – но не освещало ровным солнечным светом. Зрачки, словно существовали сами по себе, совершая медленный поворот во все стороны. Внутри глаз была какая-то спираль, уходящая в черную дыру – я был виден со всех сторон, но был почти невидим. Было ясно, как на ладони, какие краски я видел в прошлом. Всю вселенную вокруг, свою жизнь и все проблемы. Весь мир, всю вселенскую боль и всю истину – и больше ничего. Был день. Была ночь.Во всем была ясность. Были дни и ночи, и были подъемы и падения. День, в который ты появился на свет. Вот откуда это чувство, будто во сне? Могу ли я знать день своей смерти? Или, быть может, знал тогда, когда меня только что вытащили из яйца. Но когда? Сейчас? Или до того, давным-давно? Смерть? Пока смерть? Состариться? Умереть? Воскреснуть? И снова умереть? Но для этого кто-то должен был родиться – во второй раз. Мать? Отец? Друг? Были догадки и предположения – кому помешала новая жизнь? Какие-то злостные тайные силы, о которых никто ничего не знает. Может, сама Мать-Земля… Может быть, именно она не пожелала, чтобы жизнь в ее чреве появилась на этот свет… Как знать. Ведь если бы ничего и не было, это еще можно было бы как-то объяснить. Как мы объясняем электричество. А как можно объяснить причину рождения? Ведь уже доказано, что это невозможно. Значит, то, от чего рождалась жизнь, всегда было само по себе, не имело причины. Так зачем оно появилось? Чтобы из этой слепоты родиться опять? А дальше? Пустота – как постоянная противоположность жизни? Есть ли что-то еще, кроме этого слова? Как может это слово – жизнь – иметь причину? Его придумали люди. Оно происходит от смерти. Не потому ли матери, желающие продлить жизнь своему ребенку, делают ему искусственное дыхание? И получается, вовсе не важно, сколько этих вдохов, главное – то дыхание, которое уносит жизнь из другого человека… Это как бы сам человек вдыхает жизнь и выдыхает ее из себя… А сам он уже нигде. Он умер? Но это как назвать? Просто выпало из памяти и больше ничего? И, возможно, забыть так, как все люди забывают, и есть единственная цель нашего существования? Неужели я все еще живу, в то время как маленькие смешные существа, расправив крылья, начинали свой удивительный танец, чтобы опуститься на его ладони и исчезнуть навсегда? Интересно, кто их делает? Джины? А может быть, просто разум? Если это действительно разум, то что он такое? Все видят его на экране, но что оно такое, никто не знает… Я открыл глаза. Но когда я открыл их, бабочки уже исчезли. Теперь перед мной висела красная звезда с крестообразными следами от их крыльев. Я вспомнил, что видел звезду в небе. Она была так близко, словно падала с неба прямо в душу. Почему-то это показалось мне символичным. Hо я не успел додумать свою мысль. Сознание погасло, тело обмякло. Красная звезда плавно покачивалась в воздухе, приближаясь к лицу. В тот момент, когда мои губы коснулись ее, я почувствовал на своих губах горьковатый вкус меда, смешанного с какой-то незнакомой пряностью. Рот закрылся, красный шарик перекатывался в мозгу, пока не исчез совсем. За стеной застучали колеса, и я погрузился во тьму. Сначала, как бывает в сновидениях, было темно и тихо. Потом перед закрытыми глазами появился какой-то темный тоннель, по которому я шел несколько минут. Тоннель был довольно широким, а стен его не было видно, только слышалось эхо его собственного шума, похожего на шум ветра в кронах деревьев. Пройдя несколько сотен шагов по тоннелю, я обнаружил, наконец, дверь, у которой стояло несколько солдат с ружьями. Открыв дверь и увидев все те же стволы, направленные на меня, со сжатыми губами и перекошенными лицами, чувствуя на себе прицельные взгляды, от которых хотелось спрятаться в неизвестном направлении, щелкнул каблуками и повернул назад. Следующее, были слова капитана: «Гут морген!» Это, несомненно, означало «Добрый вечер!», а звук пистолетного выстрела, раздавшийся вслед за тем, наполнил мою голову множеством новых смысловых оттенков, о существовании которых я прежде не подозревал...