После этого мне приснилось, что я куда-то еду на велосипеде с огромным роялем на руле, вокруг которого крутились звезды и планеты. Поехал я в какую-то маленькую деревню на горе, над которой, сияя холодным светом, стояла большая луна. Вокруг не видно было ни души, так что оставалось только гадать, кто и зачем включил этот волшебный прожектор. Я увидел, как меня настигает высокая и красивая женщина, и вместо того, чтобы увернуться, дал ей дорогу. Потом я оказался у озера, в котором отражались деревья и облака. Когда я глядел на отражение луны, я вдруг увидел огромную черную птицу с длинными ногами, которая появилась прямо из лунного света. Это было похоже на телепатию. Огромный клюв птицы раскрылся, блеснули острые желтые зубы, изо рта вырвался огонь, который изрыгнул огромное пламя, мгновенно спалившее все вокруг. Раздался другой выстрел, причем в этот раз пуля пролетела мимо моего уха. Открыв глаза, с удивлением обнаружил, лежа на кровати в номере гостиницы. Но я знал, где был и что делал, по множеству совершенно ясных и простых воспоминаний. И у меня осталось ощущение, что я один знаю правду об этом мире. Поэтому я поехал в Египет. Там было еще одно место, которое я хотел увидеть, — город, напоминающий огромного паука с облепленной миллионами мух паутиной улиц. Луна, беззвучный бег муравьиной толпы по песку — это было так близко, так знакомо, словно случилось на самом деле. Я подошел к стене и прикоснулся к фреске. Все вокруг было залито кровью. На полу лежало бесформенное туловище, еще не остывшее. Рядом с его лицом, повернутым ко мне, был номер телефона. То, о чем я пытался говорить с отцом на балконе, происходило здесь, и сейчас я слушал тишину — ту самую тишину, которой не было раньше. По этой тишине можно было читать Библию, потому что это была Книга тишины, единственная Книга, которую можно написать в тишине. Церковь хотела чего-то большего, чем просто тишины. Например, откровения. Чтобы показать, чего именно она хочет, люди придумали библий больше, а на кладбищах есть памятники таинственным святым, которые, похоже, жили не столько ради слова, сколько ради мира, в котором это слово произносилось. Пророки в землю обетованную, великих врачей в страны, где не растет трава, не сходят ангелы. А уж в солдатам идти в армии, которым даже и победы не нужны — даже чтобы стать чьими-нибудь любимцами. Интересно, что все храмы в конце концов и приходят к тем же выводам. И, кажется, даже к одному и тому же набору кирпичей. Они хотят говорить, чтобы никто больше не говорил, думая, впрочем, почему-то, будто они делают мир лучше. Вот только они даже не догадываются, каким он станет. Никто уже ничего не делает для этого. Просто все стараются сделать как можно хуже, просто и без затей. Мы все еще несемся куда-то в никуда, все так, это точно. Отчего же мы так боимся однажды остановиться и посмотреть, куда нас несет? Ведь мы уже не помним, когда и почему это началось. Наоборот, мы помним все только что случившееся — но ничего больше. Ну, подумаешь, сожгли вчера пару книг — да их, наверно, каждую неделю сжигают. Сейчас все книги превратятся в пепел, уже почти превратились, и никто не заметит. Этот пепел никого уже никогда не заинтересует, потому что останется только пепел. Как наши голоса в ушах. Хорошо, если за пеплом придут ангелы… Я помню, чего я боялся в детстве. Я боялся упасть. Ведь и теперь я лечу в пустоту. Но куда падать? Меня поглотил большой мир — и мне совершенно непонятно, как вернуться назад. Это так странно и непонятно… Но, в сущности, именно так и должно быть… Пустота и ветер.