Как червяк, я засасывал в себя вселенную, заставляя ее выползать из своих нор… Я стал большим и страшным, и ничего, кроме вселенского холода, больше во вселенной не осталось. Я так хотел смерти, что и себя перестал бояться. Моя ненависть разрослась так, как не могло расти в мире ничто иное. И в ней осталась только одна сила – ее непреодолимая ненависть… И она открыла всю дорогу в смерть, по которой должно было идти остальное. Теперь я понял, почему, умирая, мы возносимся в пустоту. Что-то ждало за последней чертой… Но что? И чем оно было – все эти века, которые мы ждали? Я превратился в огромное живое существо, уже не знающее страха. Оно не имело ни одной мысли, которой оно могло бы делиться. Но все оно видело – и оно узнавало. Мир вокруг был просто механизмом. Во вселенной было столько всего – машин, животных, людей. Все это было частью мира – но в то же время механизмом, с помощью которого был создан мир. Весь наш мир был тоже механизмом – машиной, одним из многочисленных деталей большого секретного механизма, невидимого простым глазом. Механизмом, которому было строго определено его место, отмерен срок службы, сделаны фотографии, зарегистрированы бумаги, подписаны договоры и сделаны записи в журналах. Как и весь мир, мир машин тоже был частью тайны. Вся тайна была в этом механизме. И тот, кто управлял миром, был могущественней всего мира. Он имел над ним безграничную власть – потому что, как мне казалось, все это с самого начала создал именно он. Кто? Как? Но я не мог понять, что это значит. Я просто знал – кто-то могущественный управляет миром и делает его таким, каков он есть. И я уже знал, где этот кто-то находится. Наверно, в том же мире, который я видел. В мире безмерного знания и мудрости. Откуда-то я знал и про него, и все же я ничего не понимал. Может быть, эти вещи вообще нельзя было понять? Не могу сказать точно. Но мне не хотелось думать о них сейчас. Я спустился вниз, лег на диван, закрыл глаза и стал ждать, когда же эти мысли покинут мою голову. Прошло совсем немного времени. Вдруг кто-то опустился рядом на корточки. Через несколько секунд я ощутил тепло его тела. Запах пива и сигарет почти заглушал запах моря. Кажется, он спал. А потом мы обнялись. Прямо на диване. Мой друг оказался тяжелым и горячим. Мне было очень хорошо и совсем не страшно. Правда, мне было непонятно, зачем это он так крепко прижался ко мне. Это не было любовью или похотью. Казалось, его прикосновение было просто одним из моих состояний. Но какое именно это было состояние – я все равно не помнил. Наверное, я чувствовал то же самое, что и в саду камней. Особенно по утрам, на первом курсе, перед экзаменом по истории Древнего Мира, после того, как я подсадил пьяного однокурсника на горящий автобус. Или после горячей ванной, пахнущей эвкалиптом. Скорее всего, это была та же самая любовь. Хотя правильнее было бы сказать – любовь-воздержание. Странное состояние, в котором одни любят, а другие нет. Поцелуй двух одинаковых ракушек. Как два оргазма одновременно. Нет, не совсем. И не одно. Сейчас надо остановиться и сесть на какую-нибудь из этих ракушечных скамеек. Надо обдумать, понять и записать. Сначала историю про древних греков. Какая, к черту, история. Попробую вспомнить, кто из героев истории был моим любовником. То есть, конечно, уже бывшим любовным партнером. Кем был я сам в эту минуту? Слушателем. Я уже не в первый раз слышу эту песню. Почему я думаю об этой сцене? Какому она сейчас танцует партнеру? Вспомнил. То же движение. Думать надо не о музыке, подумал я, надо думать не об этом, все вообще нужно оставить в прошлом, вот эта последняя мысль вполне меня устраивает, но для нее надо сесть в другую ракушку, они тут все одинаковые… Музыка кончилась.