Леса, как одна общая рать, медленно надвигались друг на друга. Они напоминали темно-зеленую волну, тихо накатывающуюся на берег. Вдали волны сливались в неясную полутьму, но и там, впереди, стояли деревья и тоже дышали. Изредка то там то здесь в просвете между темнотой и лесом мелькал костер или кто-то падал, зацепившись одеждой за ветку, и тогда над полянкой возникал крохотный желтый огонек, подрагивающий и почти незаметный, будто светлячок или свеча, попавшая на сквозняке в щель между двумя шторами. Огонек то пропадал, то появлялся вновь, иногда приближаясь, а иногда удаляясь, показывая совсем мало жизни вокруг, лишь мгновенные тени вещей и лиц. Иногда в лесу плакал ребенок, совсем по-человечески, без всякой злобы и ненависти, просто так, от полной безысходности. Здесь было тихо и страшно, неуютно и непонятно. Я много раз проходил по этому лесу, видел много людей и деревьев и каждый раз при этом вздрагивал. А сейчас увидел даже не их самих, я их как бы ощутил, точно увидел свои чувства, отразившиеся в глазах чужого человека. И вот в этом прикосновении чужих чувств было столько безысходного и безнадежного, столько забытой тоски, такой отчаянной тоски по счастью и свободе, по тому самому счастью, которое я столько раз слышал по телевизору и видел в толпе на площадях, что мне вдруг стало не по себе. Я вдруг понял, насколько же я завишу от окружающего мира и насколько глупы и нелепы мои мечты. У меня, конечно, еще оставалось много неизрасходованных шансов, которые я мог попытаться вернуть, но я вдруг ясно осознал, какие это будут шансы и какой ценой. С этого момента в моей душе открылась жестокая правда – счастья нет. Есть только мучительное страдание, тусклая жизнь, гниющая воском плоть, крики голодных людей под колесами ревущих машин и пустынное эхо невидимых слов на выцветшем рекламном щите.