Я знал, что девочка знала… Ее мир светился внутренним светом, она видела будущее сквозь мрак настоящего, но ничего, ничего не могла с собой поделать – эти темные улицы вокруг, эти незнакомые дети, идущие по своим важным делам, фальшивые голоса взрослых – что с этим миром будет дальше? Его уже не будет никогда и она это знала. В этой девочке была гармония, а в мире ее родителей – как бы это сказать? – неполноценность, потому что они не сумели создать ей этого мира, не позаботились о нем, как ей хотелось. Она жила в другой реальности, яркой и сверкающей, где жили счастливые люди, которым не нужен был бетонный мешок, под которым спит она, наоборот, ей хотелось сидеть у костра, смотреть на огонь и слушать шум моря, которое было где-то рядом. А ее родители? Наверное, они тоже жили в этой сверкающе-синей реальности… А потом кто-то из них умер, ребенок стал расти, мир сузился до одной этой комнаты, окно которого выходило в серую, похожую на разверстую пасть улицу. И она стала ненавидеть и эти улицы, и эту единственную дверь, и окно, – за то, что по ним проходят все, кому нет дела до маленького, забитого жизнью существа. Она ненавидела весь этот мир, в котором оказалась запертой. Ей становилось страшно, когда она вспоминала – это ведь из-за них она сейчас здесь, от них у нее клетка с острыми шипами… Все-таки как все сложилось в ее жизни неудачно… И эта ненависть, такая безмерная, вытеснила все остальное. В темноте подойдя к своей клетке, она ударила в стекло кулаком, но оно даже не вздрогнуло. Тогда она заплакала, с трудом сдерживая слезы. Постепенно она успокоилась, подобрала под себя ноги, обняла руками колени и равнодушно подтянула их к животу, чтобы согреться в клубочке отчаяния