Сначала была боль. Странная вещь — люди думают, что смерть — это вспышка. Или провал. Или белый свет, как в дешёвых фильмах, где актёры умирают красиво, с трагическим вздохом и правильно уложенными волосами. Нет. Смерть — это грязь. Пули вошли в грудь как разогнанные молотки. Три штуки. Я успел насчитать три, прежде чем лёгкие перестали слушаться. Хорошие стрелки. Профессионалы. Не палили очередями в силуэт, не палили вслепую, как те обкуренные отморозки из пригорода. Три выстрела. Грудная клетка. Контрольный добивающий не понадобился. Моё тело упало на асфальт. Я слышал, как затылок встретился с покрытием — глухой, влажный звук. И запах. Горячий асфальт, пороховая гарь и моя собственная кровь. Вкус железа на языке. Тёплая лужа под спиной расползалась всё шире, забираясь под лопатки, затекала за воротник. Кто-то кричал. Не я. Я смотрел в небо. Зимнее, низкое, серое. Фонари светили прямо в глаза, размытые ореолы дрожали в слёзной плёнке — тело пыталось защищаться, глупое тело, оно ещё не поняло, что всё кончено. Оно ещё верило в борьбу. В жизнь. Смешно. Я лежал и считал. Пять секунд. Десять. Боль уходила волнами — сначала резко, потом тупым пульсирующим жжением, потом… потом почти ничего. Только холод. Странный холод, который полз от пальцев ног вверх, будто кто-то медленно заливал меня бетоном с ног до головы. И в этой пустоте, между последним ударом сердца и тем моментом, когда зрачки застывают навсегда, я подумал: *«А там есть кого убивать?»* Потому что, знаете, это единственное, что имело смысл. Не любовь. Не деньги. Не власть, о которой так пекутся все эти люди в костюмах с их дурацкими галстуками и дурацкими целями. А вот это. Момент. Тот самый, когда глаза жертвы расширяются. Когда страх пахнет уксусом и потом. Когда ты держишь нить чужой жизни в своих руках и чувствуешь, какая она тонкая, хрупкая, дергающаяся. И ты решаешь — сейчас. Или не сейчас. А потом — пустота. Они не понимают. Никто не понимает. Психи? Да, я слышал это слово. Врачи в белых халатах с бланками, где длинные слова на латыни. Прокуроры, зачитывающие список эпизодов — сто три, сто пять, какая разница? Я сбился после пятьдесят седьмого, когда начал вести дневник на коже. Удобно. Не надо искать ручку. Не надо бояться, что кто-то найдёт блокнот. Кожа — хороший материал. Эластичный. Не рвётся, если знать, как резать. А потом они всё равно нашли. Через полгода. В старом гараже на окраине, где пахло мазутом и сыростью. Тридцать семь образцов. Одиннадцать идентифицировали. Остальные — нет. Не нашли родственников. Не искали. Проститутки, бомжи, попутчики на трассе, один коллектор, который слишком громко требовал чужие деньги. Я его дольше всех держал. Три дня. Он был… шумным. Кричал, плакал, молился. А потом затих. И я понял — больше не с кем играть. Нашёл нового. Но эти… эти пришли не за правосудием. Правосудие — это фарс. Театр для толпы, где судья стучит молоточком, а адвокаты разыгрывают спектакль. Они пришли потому, что испугались. По-настоящему. Я видел глаза следователя, когда он открыл холодильник в том гараже. Видел, как у него трясутся руки, когда он выходил на улицу курить. И пачку уронил. Дважды. Они боялись не меня. Они боялись, что внутри них тоже это есть. Что если чуть-чуть подтолкнуть, если перестать делать вид, что мы — люди, а не звери в костюмах… то каждый из них способен на то же самое. Я просто был честнее. --- Пули вошли. Три. Грудная клетка. Я закрыл глаза. И открыл их снова. --- Первый вдох — это как удар ножом в лёгкие, только наоборот. Что-то сжалось, потом резко расширилось, и воздух — нет, не воздух, какую-то вонючую жидкость — выплюнуло наружу вместе с диким, нечеловеческим воплем. Моим воплем. Нет. Я так не кричу. Я никогда так не кричал. Даже когда мне сломали руку в первом отряде — командир наступил на локоть, проверял на прочность, старый козёл, — я не издал ни звука. Смотрел ему в глаза, пока хрустели кости. И он отвёл взгляд первым. А сейчас я орал. Что-то огромное, тёплое и мокрое схватило меня и прижало к себе. Я попытался оттолкнуться — и понял, что не могу. Потому что мои руки… мои руки были маленькими. Крошечными. С пальцами, похожими на червей, с ногтями — мягкими пластинками, с кожей такой тонкой, что сквозь неё просвечивали синие ниточки вен. Я был младенцем. Нет, серьёзно. Я. Был. Младенцем. Это осознание не вызвало паники. Паника — это для нормальных. Для тех, кто боится потерять контроль. А я свой контроль не терял никогда. Я просто… замер. И начал собирать информацию. Вкус во рту — солёный, с металлическим привкусом. Воздух — тёплый, влажный, с нотками каких-то трав, ладана и… магии. Я не знаю, как это объяснить. Запах магии. Как озон после грозы, только гуще, слаще, с горьковатым послевкусием. Я никогда не чувствовал такого на Земле. Свет — тусклый, золотистый, не электрический. Мерцает. Свечи. Много свечей. Я повернул голову — шея держала плохо, как сломанный кардан — и увидел каменные стены. Гобелены. Тяжёлые бархатные шторы цвета запёкшейся крови. И лица. Три лица склонились надо мной. Первое — женщина. Русые волосы, выбившиеся из причёски, мокрые от пота. Голубые глаза, покрасневшие от усталости, но смотрят с такой… с такой любовью, что у меня внутри что-то ёкнуло. Нет. Не ёкнуло. Я не умею ёкать. Просто констатировал: «объект проявляет эмоциональную привязанность». Она улыбалась. Дрожащей, мокрой улыбкой. И бормотала что-то тихо, нежно, как бормочут над котятами. — Леандр… мой маленький Леандр… Леандр. Значит, теперь меня зовут Леандр. Второе лицо — мужчина. Высокий. Даже лёжа на боку, я понял, что он высокий. Широкие плечи, чёрные волосы, собранные в низкий хвост, серые глаза — стальные, холодные, без единой эмоции. Он смотрел на меня, как смотрят на новый клинок. Оценивающе. Спокойно. И я понял — этот не будет меня любить. Этот будет меня использовать. Или проверять. Или ломать. Мне это понравилось. С такими интересно. Третье лицо — старуха. Сморщенная, как печёное яблоко, в чёрном платье с серебряной вышивкой. Она держала надо мной какой-то камень на цепочке и шептала слова на языке, которого я не знал. Камень светился. Сначала тускло-синим, потом ярко-золотым. Старуха охнула и посмотрела на мужчину. — Ваше Величество… — её голос скрипел, как несмазанная дверь. — Мальчик… у него высокий потенциал. Очень высокий. Я не встречала такого… никогда. Мужчина — император, как я понял из контекста — даже бровью не повёл. — Слой? — Пока рано говорить, — старуха замялась. — Но мой камень… он никогда не светился так ярко. Даже при рождении Кайруса. Император кивнул. Один раз. И посмотрел на меня снова. Дольше. Глубже. И в какой-то момент мне показалось — он видит. Понимает. Знает, кто смотрит на него из этого крошечного, беспомощного тела. Но это невозможно. Правда? --- Первые три дня я учился быть младенцем. Звучит смешно. Ещё смешнее, когда пытаешься это сделать. Я, человек, убивший больше сотни, прошедший спецназ, знающий четырнадцать способов убить человека голыми руками… я не мог перевернуться на живот. Потому что моя шея не держала голову. Потому что мои мышцы были сырыми, слабыми, как варёная лапша. Я плакал от голода. Я плакал от холода. Я плакал, когда меня переворачивали на животик, чтобы пукнуть. АХАХАХАХА! Если бы кто-то из моих жертв увидел меня сейчас — беспомощного, орущего, обоссаного в подгузник из натурального льна, — они бы подумали, что это шутка. Или что боги есть. Или что существует справедливость. Ничего подобного. Справедливости нет. Есть только я. И теперь у меня есть целая новая жизнь. Новые люди. Новые города. Новая магия, которую я чувствую кожей, каждой клеткой, каждым вздохом. И, самое главное — новые жертвы. Но пока — подгузник. Грудное молоко. И любящие глаза женщины, которую теперь называют моей матерью. Я лежал в её руках и смотрел в потолок. Каменный свод, роспись — сцены какой-то битвы, драконы, рыцари в серебряных доспехах. Красиво. Дорого. Бессмысленно. А потом в комнату вошёл мальчик. Лет семнадцати. Высокий, черноволосый, с глазами отца — холодными, серыми. Одет в чёрный камзол с серебряной вышивкой, на поясе — меч. Не игрушечный. Настоящий. Я видел такие — на Земле ими орудовали реконструкторы. Но этот был боевым. Заточенным. С кровью на рукояти — не сегодняшней, старой, въевшейся в кожу. Он посмотрел на меня. Я на него. — Ещё один, — сказал он. Без злобы. Без радости. Констатация факта. — Третий сын. Ты думаешь, отец будет тебя любить? Молчание. Мне три дня, я не умею говорить. — Не будет, — ответил он сам себе. — Он никого не любит. Он только использует. И ушёл. А я улыбнулся. Первый раз в этой жизни. И никто этого не видел. Потому что если бы кто-то увидел улыбку трёхдневного младенца — с осмысленными, насмешливыми глазами и лёгким прищуром — эту улыбку назвали бы дьявольской. И были бы правы. --- Знаете, что самое смешное в смерти? Ничего. АХАХАХАХА! Смерть — это не конец. Это просто смена декораций. Вы умираете в одном мире, открываете глаза в другом. И всё, что вы делали раньше, — никуда не девается. Ни один крик. Ни одна капля крови. Ни один взгляд, полный ужаса. Они остаются с вами. Как подарки. Как коллекция. Как тёплые воспоминания в холодные ночи. Я убивал на Земле, потому что это было весело. Потому что это был единственный способ почувствовать что-то живое в этой серой, скучной, бессмысленной суете, где люди ходят на работу, женятся, разводятся, рожают детей, смотрят телевизор и делают вид, что они не ходячие трупы. Я был честен с собой. Я не притворялся. Я взял то, что хотел. И меня расстреляли за это. А теперь я здесь. В мире, где убийство — профессия. Где меч — законный инструмент. Где магия может сделать с телом жертвы такие вещи, о которых земные маньяки даже не мечтали. Я смотрю на свои крошечные ручки и думаю: «Скоро. Скоро они станут большими. Сильными. Опасными». И я жду. Я умею ждать. Я ждал в засаде по двенадцать часов, не шевелясь, чтобы взять нужную цель. Я ждал в психиатрической лечебнице полгода, притворяясь тихим, покладистым пациентом, пока они не ослабили контроль. Я жду и сейчас. В теле младенца. В окружении императоров, герцогов, магов и рыцарей. Это будет весело. АХАХАХАХА! Очень весело. --- В комнату заглянула нянька — молодая девушка с веснушками и испуганными глазами. Она видела меня и всё равно боялась. Интересно. Я ещё ничего не сделал. Только лежу. Только дышу. Только смотрю. Но она чувствует. Животным чутьём, на уровне инстинктов, она понимает: что-то не так. Этот ребёнок не такой, как другие. Он не плачет без причины. Он не улыбается в ответ. Он просто… смотрит. И в его глазах — пустота. Но не та пустота, которая бывает у новорождённых. А та, которая бывает у людей, прошедших через ад и вернувшихся оттуда с сувенирами. — Ваше Высочество, — шепчет она, беря меня на руки. — Вам пора кормить. Она пахнет страхом и молоком. Хорошее сочетание. Я позволяю себя покормить. Потому что надо расти. Надо крепнуть. Надо ждать. А когда вырасту… Я посмотрю на этот мир. Я изучу его законы. Найду его слабые места. И сделаю то, что умею лучше всего. Убивать. Но сначала — подгузник. АХАХАХАХА! Смерть не работает. Смерть — это только начало.