Первый год жизни — это тюрьма.

Я не говорю это как фигуру речи. Я говорю это как человек, который сидел в одиночной камере четырнадцать месяцев и знает, о чём говорит. Разница лишь в том, что в камере у меня была койка, бетонные стены и возможность стоять. Здесь — колыбель из чёрного дерева, шёлковые простыни и полное отсутствие контроля над собственным телом.

Мочишься — плачешь.

Голоден — плачешь.

Хочешь повернуться — плачешь.

Потому что это единственный инструмент коммуникации, который дали этому телу. Как унизительно. Как бесит. Как смешно.

АХАХАХА!

Вот вы знаете, каково это — иметь разум взрослого мужчины, бывшего военного, охотника, хищника, и лежать на спине, пуская слюни, потому что челюсть ещё не слушается? Знаете, каково это — хотеть пошевелить пальцем и понимать, что сигнал из мозга доходит до мышц, но мышц… мышц просто нет? Они есть, но они слабые, как варёные макаронины. Они не слушаются. Они предают.

В первый месяц я пытался бороться.

Я заставлял себя сосать грудь быстрее, чтобы набирать вес. Я напрягал мышцы, когда никто не видел, пытаясь заставить их работать. Я сжимал и разжимал кулачки по сто раз на дню — этот трюк я помнил ещё из армии, нам говорили, что так новорождённые рефлекторно делают, развивая моторику. Я делал это осознанно.

К концу второго месяца я мог держать голову.

Няньки удивлялись. Шептались. «Такой крепкий мальчик», «Весь в отца», «Смотрите, как смотрит — будто понимает».

Понимаю, дуры. Я всё понимаю. Каждое ваше слово. Каждый взгляд. Каждый испуганный вздох, когда вы заходите в детскую и видите меня — лежащего в тишине, без плача, без капризов, с открытыми глазами, устремлёнными в потолок.

Или на вас.

Особенно на вас.

---

Мать приходит каждый день.

Это… странно. Я не привык к такому. На Земле у меня не было матери — или была, но она отдала меня в детдом, когда мне было три недели. Я не злюсь. Я вообще не умею злиться в том смысле, который вкладывают в это слово нормальные люди. Злость — это эмоция. Эмоции — это слабость. Я просто констатирую факт: биологическая родительница отказалась от меня, и это был её выбор. Рациональный, вероятно. Я бы тоже от себя отказался, если бы мог.

Но Селена…

Она пахнет молоком, розами и чем-то тёплым, что я не могу идентифицировать. Может быть, это запах любви. Я слышал о таком. Никогда не пробовал.

Она берёт меня на руки, прижимает к груди, гладит по голове и говорит. Говорит, говорит, говорит. О том, как ждала меня. О том, как молилась всем богам, которых здесь, кажется, много. О том, как боялась, что я не выживу — роды были тяжёлыми, она потеряла много крови.

— Ты мой свет, Леандр, — шепчет она, уткнувшись носом в мою макушку. — Мой маленький свет. Я никому тебя не дам в обиду. Никому.

И я верю ей. Странно, да? Психопат, маньяк, убийца ста с лишним человек — и он верит женщине, которая говорит, что будет его защищать.

Потому что я вижу. Я всегда видел людей насквозь. Это мой дар — читать их, как открытую книгу, по морщинкам у глаз, по микродвижениям губ, по тому, как меняется ритм дыхания, когда они лгут.

Селена не лжёт.

Она действительно любит меня. Без условий. Без расчёта. Без задней мысли. Просто любит — как любят солнце, как любят воздух, как любят тепло. И это пугает меня больше, чем любой враг.

Потому что я не знаю, что с этим делать.

---

Император приходит реже.

Раз в неделю. Ровно в полдень. Заходит, смотрит на меня, кивает, говорит несколько слов матери — всегда вежливо, всегда холодно — и уходит. Я изучил его за эти месяцы. Каждое движение. Каждый взгляд.

Он не монстр. Он хуже. Он — идеальный инструмент.

В нём нет жестокости ради жестокости. Нет садизма. Но нет и жалости. Есть только цель, средства и результат. Я видел таких на Земле — полковники спецслужб, руководители закрытых программ. Люди, которые могут отдать приказ убить тысячу и лечь спать, как ни в чём не бывало, потому что это «оптимальное решение».

Отец смотрит на меня, и я знаю, что он видит. Не сына. Не личность. Ресурс. Четвёртый сын. Запасной вариант. Инструмент, который можно отточить, использовать, выбросить, если сломается.

Это честно. Я ценю честность.

Однажды он задержался у колыбели дольше обычного. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Минуту. Две. Пять.

— Он не плачет, — сказал он матери. Не вопрос. Констатация.

— Он очень спокойный мальчик, — ответила Селена. В её голосе прозвучала нотка гордости.

— Слишком спокойный.

Он наклонился. Ближе. Его серые глаза — точно такие же, как у меня, только старее, холоднее, опытнее — вглядывались в мои. Я смотрел в ответ. Не отводя взгляда. Не моргая. Младенец так не делает. Младенцы отводят глаза. Младенцы боятся.

Я не боюсь.

— Леандр, — сказал он. Просто имя. Но тон…

В этом тоне было что-то. Не угроза. Не проверка. Что-то другое. Словно он узнал. Словно он понял.

А потом он выпрямился и вышел. И больше в тот месяц не заходил.

---

В три месяца я научился сидеть.

В четыре — ползать.

В пять — вставать, держась за край колыбели.

Няньки сходили с ума. Они не знали, что писать в отчётах. «Их Высочество Леандр демонстрирует моторное развитие, превышающее средние показатели в четыре-пять раз». Я слышал, как они шёпотом спорили за дверью. Одна говорила, что это благословение богов. Другая — что это дурной знак. Третья молчала и крестилась странным жестом — двумя пальцами к сердцу, потом ко лбу.

Я запомнил этот жест. Пригодится.

А в шесть месяцев случилось то, что изменило всё.

---

Я чувствовал это с рождения.

Магию.

Она была везде — в воздухе, в стенах, в тканях, в еде. Она текла сквозь этот мир, как кровь течёт сквозь тело, невидимая, но живая. На Земле ничего подобного не было. Там мир был мёртвым — или спящим. А здесь он дышал.

Я чувствовал её кожей. Волосами. Языком. Когда меня купали в тёплой воде с травами, я чувствовал, как магия струится по поверхности, оставляя на коже невидимую плёнку. Когда нянька зажигала свечи, я видел, как пламя пульсирует в такт чему-то невидимому.

Но я не мог с ней взаимодействовать.

Это как чувствовать, что у тебя есть рука, но не уметь ею пошевелить. Знать, что где-то внутри тебя спрятан инструмент, но не иметь ключа.

До шести месяцев.

Я проснулся ночью. Не от голода. Не от мокрых пелёнок. От того, что магия вокруг меня изменилась. Она стала… громче. Ярче. Она притягивала меня, как магнит притягивает железо.

Я лежал в колыбели и смотрел на свои руки. Крошечные. Беспомощные. И вдруг — я не знаю, как это объяснить — я *потянулся*. Не физически. Чем-то другим. Тем, что внутри. Тем, что до этого молчало.

И мир ответил.

Воздух в комнате дрогнул. Свечи на каминной полке вспыхнули ярче, пламя вытянулось в мою сторону, как подсолнухи к солнцу. Где-то в углу что-то упало — маленькая серебряная погремушка, которую нянька забыла убрать, покатилась по полу, звеня.

Я смотрел на это и…

…улыбнулся.

Настоящей улыбкой. Не рефлекторной. Не младенческой. Осознанной. Хищной. Потому что я понял — магия слушается меня. С первого раза. Без обучения. Без книг. Без учителей.

Она просто пришла, когда я позвал.

*«Интересно, — подумал я. — Интересно, что ещё она умеет».*

Я потянулся снова. Сильнее. Глубже. Я нырнул в этот поток, как ныряют в холодную воду — с головой, без страха, без сомнений. И магия обняла меня, как старая знакомая, как потерянная часть, которая наконец-то вернулась домой.

Свечи взметнулись вверх. Тени на стенах затанцевали. Погремушка подлетела в воздух и зависла на уровне моих глаз, медленно вращаясь.

Я смотрел на неё и думал: *«Легко. Это так легко».*

А потом дверь открылась.

На пороге стояла нянька — та, с веснушками и испуганными глазами. Её лицо было белым, как бумага. Она смотрела на парящую в воздухе погремушку, на танцующие тени, на мои глаза — светящиеся в темноте серебристым светом.

И закричала.

---

Шум поднялся нешуточный.

Прибежала стража. Прибежал лекарь. Прибежала мать — растрёпанная, в ночной рубашке, с дикими глазами. Она схватила меня на руки, прижала к себе, закрыла собой, будто кто-то мог мне угрожать.

— Что случилось?! — кричала она. — Что с моим сыном?!

Нянька что-то лепетала про свет, про парящие предметы, про глаза, горящие в темноте. Лекарь щупал мне пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание. Я смотрел на всё это с лёгким любопытством.

*«Ну, — подумал я. — Секрет раскрыт раньше, чем планировалось. Что ж. Посмотрим, что из этого выйдет».*

К утру в детской собрался весь цвет империи. Император. Главный магистр Ассоциации магии. Трое магов в серебряных мантиях. Старуха-повитуха с камнем на цепочке.

Меня осматривали. Светили артефактами. Шептались.

— Потенциал не просто высокий, — сказал главный магистр — худой старик с длинной седой бородой и пронзительными глазами. — Это… я не видел такого со времён основания Ассоциации. Мальчик активировал магический канал в шесть месяцев. В ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ. Это не просто рекорд. Это аномалия.

Император стоял у окна, спиной ко всем. Когда магистр закончил, он повернулся. Его лицо было непроницаемо.

— Это опасно?

Магистр замялся.

— Не для него. Для окружающих… возможно. Если он не научится контролировать свой дар, спонтанные выбросы магии могут быть… разрушительными.

— Тогда научите, — сказал император. И вышел.

Вот так. Без эмоций. Без гордости. Без страха. Просто — «научите», как говорят «почините сломавшийся механизм».

Я смотрел ему вслед и чувствовал странное удовлетворение.

Он воспринимает меня как инструмент. Хорошо. Инструменты могут быть опасны для тех, кто их использует.

---

После той ночи моя жизнь изменилась.

Ко мне начали ходить учителя. Не настоящие — для этого я был ещё слишком мал. Но они приходили, смотрели, делали заметки, пробовали простейшие упражнения — просили сосредоточиться на свете, на тепле, на маленьких предметах.

Я слушался. Но не слишком старался.

Я быстро понял, что магия — это не просто сила. Это знание. И знание здесь дают дозированно, по чинам, по рангам, по заслугам. Мне, как императорскому сыну, дадут много. Но не всё. Никогда не дают всего.

Придётся добывать самому.

Как и на Земле.

---

А ещё я начал наблюдать за людьми.

За теми, кто приходил в детскую. За теми, кто стоял в коридорах. За теми, кто смотрел на меня с интересом, страхом или ненавистью.

Ненависти было больше всего.

Старшие братья. Особенно Кайрус. Он заходил раз в месяц, стоял у порога, смотрел на меня тяжёлым взглядом и молчал. Я видел в его глазах расчёт. Он оценивал меня. Как соперника. Как угрозу.

Ему было двадцать три, когда я родился. Чёрный слой. Первый сын. Наследник. И вот появляется четвёртый — с чудовищным магическим потенциалом, с глазами, которые смотрят слишком осмысленно, с развитием, которое ломает все нормы.

Он боялся.

Не меня — того, что я мог отнять. Трон. Власть. Место под солнцем.

*«Интересно, — думал я, глядя на него из колыбели. — Интересно, как долго ты протянешь, если я решу, что ты мне мешаешь».*

Но пока я не решал. Пока я ждал. Собирал информацию. Изучал.

---

В восемь месяцев я сказал первое слово.

— Мама.

Селена расплакалась. Настоящими слезами. Схватила меня, закружила, расцеловала. А я смотрел на её радость и не понимал. Слово — это просто комбинация звуков. Зачем столько эмоций?

Но потом она улыбнулась. Так светло. Так искренне. Что я подумал — может, в этом и есть смысл. Может, не всё в этом мире измеряется болью и контролем.

Может, есть и другое.

Хотя вряд ли.

---

В десять месяцев я мог ходить.

Держась за стены, падая, поднимаясь, снова падая. Няньки пытались помочь. Я отталкивал их руки. Не потому, что гордый. Потому что надо учиться самому. Падать самому. Вставать самому.

Кто-то другой может подставить плечо. А может и не подставить. Надеяться на помощь — это слабость. Я усвоил это в первом отряде, когда командир сломал мне руку, проверяя на прочность.

Надёжнее всего — свои ноги. Свои руки. Своя сила.

К одиннадцати месяцам я ходил уверенно. К году — бегал.

Няньки сдались и перестали удивляться. Они просто фиксировали в отчётах: «Их Высочество Леандр демонстрирует физическое и магическое развитие, не имеющее прецедентов в истории империи».

А я готовился к следующему этапу.

---

Год.

Первый день рождения.

Пир во дворце. Сотни гостей. Флаги, гобелены, музыка. Мать нарядила меня в маленький чёрный камзол с серебряной вышивкой — цвета дома Этерниус. На груди — герб: двуглавый орёл, держащий в когтях меч и скипетр.

Я сидел на руках у матери и смотрел на толпу.

Герцоги в парадных мундирах. Маги в мантиях, расшитых золотом и серебром. Рыцари в полных доспехах, с плащами цветов своих орденов. Жёны императора с каменными лицами и холодными глазами. Их дети — мои братья и сёстры — стояли отдельной группой, разглядывая меня с разной степенью интереса и неприязни.

Император произнёс речь. Короткую. Сухую. Пожелал сыну «достойно нести имя Этерниус». Ни слова о любви. Ни слова о гордости. Только долг, честь, империя.

Мать обиделась. Я видел, как сжались её губы, как напряглись плечи. Но она промолчала. Умная женщина. Знает, когда спорить, а когда — нет.

Потом был пир. Потом танцы. Потом фейерверк — магический, разумеется, сотни огней, парящих в ночном небе, складывающихся в гербы, фигуры, письмена.

Я смотрел на это великолепие и думал:

*«Целый год. Я продержался целый год в этом теле. Научился ходить. Научился говорить. Научился чувствовать магию. Неплохой прогресс для младенца».*

*«Но это только начало».*

---

Ночью, когда гости разъехались, когда слуги погасили свечи и дворец погрузился в тишину, я лежал в своей колыбели и смотрел в потолок.

Ко мне пришла мать.

Она думала, что я сплю. Села на край колыбели, провела пальцами по моим волосам, поправила одеяло.

— Леандр, — прошептала она. — Мой мальчик. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, почему ты такой. Но я обещаю — я буду любить тебя. Всегда. Что бы ты ни сделал. Кем бы ты ни стал.

В её голосе были слёзы.

А я… я не знал, что сказать. Впервые в этой жизни я не знал, что сказать. Потому что у меня не было слов для этого. Ни на русском, ни на языке империи, который я уже выучил за год, слушая разговоры нянек и стражников.

Я просто протянул руку. Свою маленькую, тонкую руку с прозрачной кожей и синими венами. И коснулся её щеки.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня. И улыбнулась сквозь слёзы.

— Спи, мой свет, — сказала она. — Завтра будет новый день.

И ушла.

А я лежал и думал. Долго. До самого утра.

О любви. О силе. О магии. О мире, который дал мне второй шанс.

О том, что этот мир даже не подозревает, кого он пустил в свою колыбель.

*Знаете, что самое смешное в перерождении?*

*Вам дают новый лист. Чистый. Белый. Без пятен.*

*И вы сами решаете — что на нём написать.*

*Кровью.*

*АХАХАХАХА!*