Второй год жизни я запомнил как время, когда у меня выросли зубы.

Не только во рту.

---

Дворец привык ко мне. Слуги перестали вздрагивать, когда я смотрел в их сторону. Няньки научились не задавать вопросов. Лекари фиксировали в свитках мои показатели и больше не созывали консилиумы. Чудо перестало быть чудом, когда стало routine.

Адаптация. Закон природы. Даже самое невероятное становится обыденным, если повторяется каждый день.

Я использовал это.

К двум годам я говорил на языке империи свободно, без акцента, которого у меня не могло быть — я же родился здесь. Но няньки всё равно удивлялись моему словарному запасу. Я не скрывался. Смысл? Пусть считают вундеркиндом. Это даёт преимущества: взрослые начинают относиться к тебе серьёзнее, чем к обычному ребёнку, и иногда проговариваются о том, о чём перед младенцем молчат.

— Их Высочество слишком умны для своих лет, — говорила старшая нянька, старая Грета, моей матери. — Это… неспокойно на душе.

— Грета, — мать улыбнулась той мягкой улыбкой, которая всегда появлялась, когда речь заходила обо мне. — Он сын императора. Каким же ему быть?

— Другим, ваше высочество. Другим.

Мать не ответила. Только посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Понимание.

Она знала. Или догадывалась. Но любила. И этого мне пока хватало.

---

Занятия магией начались официально, когда мне исполнилось два.

Ко мне приставили наставника — мага пятого ранга серебряного слоя по имени Теодор. Худой, сутулый, с длинными пальцами, которыми он постоянно что-то перебирал — пуговицу на манжете, уголок свитка, собственную бороду. Нервный. Но умный.

— Ваше Высочество, — начал он на первом уроке, глядя на меня с высоты своего роста. — Магия — это дисциплина. Не дар. Не проклятие. Дисциплина. И первое, что вы должны усвоить: магия не терпит хаоса.

Я сидел на специальном стульчике с высокой спинкой, ноги не доставали до пола. Смотрел на него снизу вверх и слушал.

— Мана — это энергия жизни. Она течёт через всё сущее. Ваше тело — сосуд. Если сосуд слаб, он треснет. Если разум не готов, он сгорит. Поэтому мы начнём не с заклинаний. Мы начнём с дыхания.

Дыхание. Я улыбнулся про себя. В спецназе тоже начинали с дыхания. Учили контролировать пульс, успокаивать сердцебиение, сливаться с тишиной. Разница лишь в том, что там дыхание помогало стрелять точнее. Здесь — колдовать безопаснее.

— Вдох через нос, — Теодор положил руку мне на грудь. — Медленно. Чувствуете, как воздух наполняет лёгкие? А теперь представьте, что вместе с воздухом вы вдыхаете свет. Тёплый. Золотистый. Он опускается вниз, в живот, в самую середину.

Я сделал, как он сказал. Но я не представлял. Я *тянул*. Ту самую магию, которую чувствовал с рождения. Она откликнулась мгновенно — потекла в меня, как вода в сухую землю, жадно, быстро, горячо.

Теодор отдёрнул руку.

— Ваше Высочество! — в его голосе прозвучала паника. — Я сказал *представить*, а не…

Он не договорил. Потому что в этот момент свечи в комнате вспыхнули так ярко, что воск потек по подсвечникам белыми слезами. Моя собственная тень на стене дёрнулась и застыла, неестественно вытянутая.

Я посмотрел на Теодора. Он смотрел на меня. В его глазах я прочитал то, что видел уже много раз: смесь страха и восхищения. Коктейль, который я знал лучше всего на свете.

— Извините, — сказал я вежливо. — Я, кажется, перестарался.

Мой голос был детским, тонким, но интонация — спокойная, ровная — сделала своё дело. Теодор сглотнул.

— Ничего, ваше высочество. Впредь будьте… осторожнее.

— Обязательно, — я улыбнулся той улыбкой, которую называл «нейтральной». Широко открытые глаза, лёгкий изгиб губ. Ребёнок. Просто ребёнок.

Теодор кивнул, но до конца урока его пальцы дрожали чуть сильнее обычного.

---

Мать нашла меня вечером в библиотеке.

Я сидел на полу, разложив вокруг себя книги, которые с трудом мог поднять. Точнее, я делал вид, что читаю картинки. На самом деле я уже читал — выучил алфавит империи в полтора года, а к двум осилил простые тексты. Но это было моим маленьким секретом. Пока.

— Леандр, — мать опустилась рядом, подобрав длинную юбку. — Теодор сказал, ты его напугал.

— Я нечаянно, — ответил я, не поднимая головы.

— Он сказал, свечи загорелись сами.

— Я просто дышал, как он учил.

Пауза. Я чувствовал её взгляд на своём затылке. Мать никогда не давила, но она была умна. Очень умна для женщины, которая выросла на Севере, в суровом краю, где ум — такое же оружие, как меч.

— Леандр, — она взяла меня за подбородок и повернула к себе. — Посмотри на меня.

Я посмотрел.

Её голубые глаза были спокойны. Ни страха. Ни подозрения. Только тёплая, усталая любовь.

— Ты можешь быть любым, — сказала она. — Сильным. Умным. Даже странным. Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Не делай больно другим. Не специально. Не ради… забавы.

У меня внутри что-то дёрнулось. Не совесть — совести у меня нет. Что-то другое. Может быть, уважение. К тому, что она видит. И не отворачивается.

— Обещаю, — сказал я.

И в тот момент я почти верил, что смогу сдержать слово.

---

Но обещания, знаете, они как верёвки. Чем сильнее тянешь, тем быстрее рвутся.

---

Первая кровь в этой жизни пролилась, когда мне было два года и три месяца.

Не моя.

Во дворце был сад. Не парадный, где император принимал послов, а внутренний, для семьи. Маленький, уютный, с фонтаном в виде серебряного оленя и старыми дубами, посаженными ещё прадедом нынешнего императора.

Там я гулял с нянькой Мирой — молодой девушкой, которая пришла в услужение после того, как Грета ушла на покой. Мира была добрая, глуповатая и безумно меня боялась, хотя старалась этого не показывать.

В тот день в саду оказался не я один.

У фонтана стоял мальчик лет десяти. Сын какого-то графа, один из тех, кого привозили во дворец для «компании» наследникам. Я видел его впервые. Он был упитанный, розовощёкий, с руками, которые явно никогда не держали ничего тяжелее ложки.

Он смотрел на кошку.

Чёрная, худая, дворовая. Она прибилась к кухне месяц назад, и я подкармливал её, когда мог ускользнуть от нянек. Кошка меня не боялась. Животные вообще не боялись — только люди. Звери чуют хищника, но они либо убегают, либо принимают. Эта приняла.

Мальчик держал кошку за хвост.

Поднял над землёй, и она извивалась, шипела, царапала воздух передними лапами. Он смеялся. Громко, заливисто, как смеются дети, которым никогда не объясняли, что чужую боль — даже звериную — нельзя превращать в игру.

— Отпусти, — сказал я.

Мой голос был тихим. Мира вздрогнула и сделала шаг назад. Мальчик обернулся.

Он посмотрел на меня — маленького, в чёрном камзольчике, с серыми глазами и волосами до плеч — и скривился.

— Это твоя кошка, принц?

— Отпусти, — повторил я.

— А то что? — он дёрнул хвост сильнее. Кошка взвизгнула — тот самый звук, когда боль переходит в отчаяние.

Я не помню, как оказался рядом.

Помню только, что магия поднялась во мне, как чёрная вода из колодца. Она не ждала разрешения. Она рванулась сама, горячая, голодная, и я даже не пытался её сдерживать.

Мальчик отлетел в кусты.

Он упал на спину, ударился затылком о корень старого дуба, и на мгновение затих. Кошка — свободная — метнулась в траву и исчезла.

Я подошёл к мальчику.

Он лежал, глядя на меня снизу вверх, и в его глазах уже не было насмешки. Был страх. Тот самый, который я так любил.

— Ты… — начал он.

Я наступил ему на руку.

Не сильно. Так, чтобы кости не хрустнули. Просто обозначая вес. Он взвизгнул.

— Больно? — спросил я.

Он закивал, не в силах вымолвить ни слова.

— Запомни это чувство, — сказал я. — Когда в следующий раз захочешь сделать кому-то больно, вспомни, как сейчас больно тебе. И подумай: а стоит ли?

Я убрал ногу. Развернулся и пошёл к выходу из сада.

Мира стояла у калитки, белая как мел. Она смотрела на меня, и её губы шевелились без звука.

— Мира, — сказал я, проходя мимо. — Ты ничего не видела.

Это не было приказом. Это было обещанием.

Она кивнула.

---

Вечером мать нашла меня в детской. Села на край кровати, долго молчала.

— Мне сказали, — наконец произнесла она. — Сын графа де Бри. Сломанная рука.

— У него всё цело, — ответил я. — Я проверил. Только ушиб.

— Он напуган. Его отец требует объяснений.

— Объясни ему, что его сын мучил животное. И что если он хочет говорить о том, кто кому сделал больно, мы можем обсудить это в присутствии императора.

Мать посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты защищал кошку.

— Да.

— Леандр, — она взяла меня за руку. — Ты не ответил на вопрос. Ты защищал кошку или… тебе понравилось?

Я промолчал.

Потому что правда была в том, что я не знал. Или знал, но не хотел себе признаваться. Боль мальчика, его страх — они вошли в меня, как входят в тёплый дом с холода. Уютно. Привычно.

Но вместе с ними пришло что-то ещё. Злость. Не на мальчика — на себя. За то, что сорвался. За то, что не удержал магию. За то, что позволил себе быть неаккуратным.

Я убил больше сотни человек, ни разу не оставив следов. А здесь — какой-то сопляк, истерика, риск разоблачения.

Непрофессионально.

— Мам, — сказал я, используя это слово впервые. — Я не хотел делать ему больно. Я хотел, чтобы он понял.

Она обняла меня. Крепко, как всегда.

— Я верю тебе, — прошептала она.

Но я видел её лицо, когда она выходила из комнаты. Она не верила. Или верила, но боялась того, чему верит.

---

Теодор после инцидента в саду стал ещё более нервным. Он принёс на занятия амулеты-ограничители — серебряные браслеты, которые, по его словам, должны были «стабилизировать поток маны».

— Это временная мера, ваше высочество, — бормотал он, застёгивая пряжки на моих запястьях. — Пока вы не научитесь контролировать…

— Я умею контролировать, — сказал я. — Я просто не хотел.

Он замер. Поднял глаза.

— Что?

— В саду, — я посмотрел на браслеты. Серебро было холодным, неприятным. Магия внутри меня дёрнулась, ударилась о невидимую стену и отступила, шипя, как змея. — Я мог остановиться. Я выбрал не останавливаться.

Теодор медленно выпрямился.

— Ваше Высочество… вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Я — плохой ученик, который нарушает инструкции. Накажите меня. Скажите отцу. Лишите сладкого. Я всё равно буду делать то, что хочу.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видел не гнев, не разочарование. Усталость.

— Вы боитесь, — сказал я.

— Да, — ответил он честно. — Я боюсь. Не вас. Того, кем вы можете стать.

— А кем я могу стать, Теодор?

Он долго молчал. Потом снял с меня браслеты, убрал в мешок и сказал:

— Сегодня мы будем учиться гасить свечи. Это сложнее, чем зажигать. Требует контроля. Точности. Желания остановиться.

Он дал мне урок, который стоил больше, чем все учебники.

---

В три года у меня появился первый настоящий враг.

Не мальчик у фонтана. Не испуганная нянька. Враг, который мог думать, планировать, ждать.

Кайрус.

Старший брат.

Он пришёл в мою комнату, когда матери не было, а слугам велел ждать в коридоре. Я сидел на ковре, собирал деревянный замок из кубиков. Игрушка была глупая, но полезная — развивала мелкую моторику. Руки мне ещё пригодятся.

Кайрус закрыл дверь. Опустился на корточки напротив меня.

— Леандр, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Я поднял глаза. В двадцать шесть лет Кайрус был уже не юношей, а мужчиной. Высокий, широкоплечий, с чёрными волосами, собранными в строгий хвост, и отцовскими глазами — холодными, серыми, пронзительными. На поясе — меч. Не парадный, боевой. Чёрный слой. Наследник империи.

— О чём? — спросил я, продолжая строить.

— О тебе. О том, что ты делаешь с людьми.

— Я ничего не делаю с людьми.

— Сын графа де Бри до сих пор заикается, — голос Кайруса был ровным, без угрозы. — Он боится темноты. Боится кошек. Боится детей твоего возраста. Ты сломал ему не руку, Леандр. Ты сломал ему голову.

— Он мучил животное, — я поставил последний кубик. Башня получилась ровной. — Я просто показал ему, каково это — быть жертвой.

— Ты — сын императора, — Кайрус наклонился ближе. — Твоя сила — не игрушка. Твоё положение — не индульгенция. Ты не имеешь права ломать людей, потому что тебе показалось, что они заслужили.

Я посмотрел на него. Впервые по-настоящему, не притворяясь ребёнком.

— А ты имеешь?

Он не ответил.

— Ты убивал, — сказал я. — Я знаю. Отец посылал тебя на подавление мятежа на юге три года назад. Ты лично казнил семнадцать человек. Трое из них были не старше меня.

Кайрус замер.

— Откуда ты…

— Я слушаю. Я запоминаю. Слуги болтают, стража обсуждает, маги говорят при мне, думая, что я не понимаю. Я понимаю. Я всё понимаю.

Я встал. Башня из кубиков осталась стоять между нами.

— Ты пришёл предупредить меня, — продолжил я. — Сказать, чтобы я был осторожнее. Чтобы не привлекал внимания. Потому что ты боишься не за меня. Ты боишься, что я отниму у тебя то, что ты считаешь своим.

— Трон? — Кайрус усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты думаешь, я боюсь трёхлетнего мальчишку?

— Нет. Ты боишься того, кем я стану. И правильно делаешь.

Я улыбнулся. Той самой улыбкой — широкие глаза, лёгкий изгиб губ. Ребёнок. Просто ребёнок.

Кайрус медленно выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я увидел то, что хотел увидеть: не гнев, не презрение. Страх.

Страх, который он никогда не признает даже себе.

— Береги себя, брат, — сказал он и вышел.

Я остался стоять среди разбросанных кубиков, глядя на закрытую дверь.

*«Интересно, — подумал я. — Интересно, как долго ты протянешь, если я решу, что ты мне мешаешь».*

Но пока я не решал. Пока я ждал.

---

Ночью, лёжа в кровати, я перебирал в голове разговор с Кайрусом. Анализировал. Делал выводы.

Он не глуп. Он понял, что я не обычный ребёнок. Но он не знает, насколько необычный. Он думает, что я — просто вундеркинд с сильной магией и острым языком. Он не знает о первой жизни. О ста пяти жертвах. О том, что его брат — маньяк, палач, зверь в человеческой шкуре.

Пока не знает.

Я закрыл глаза и провалился в сон, где снились асфальт, фонари и тёплая лужа крови под спиной.

---

Знаете, что самое смешное в детстве?

Ты думаешь, что оно безопасное.

АХАХАХАХА!

Ничего безопасного. Это время, когда твои зубы ещё маленькие, но они уже есть. И ты уже можешь кусать.

Вопрос только — кого.

И когда.