Каждый уголок комнаты был залит дневным светом. Половина тела свисала с кровати; бурный, рваный сон не оставил воспоминаний. В голове лишь вспыхивали ярко-красные всполохи да бурлила багровая река. Подушка оказалась на полу, рука под головой ныла.

Пришлось сесть на край кровати и уставиться в окно. Невольная гримаса – рука затекла и не слушалась; бодрящая, пульсирующая боль окатила, будто ведром холодной воды. Минут через пять состояние выровнялось. Соседи на занятия не опаздывали, как и ожидалось. В горле першило, лёгкий озноб намекал, что удалось подцепить простуду. Начинающиеся симптомы были проигнорированы, одежда сменена.

По пути по уже привычному маршруту чистых коридоров вдруг пришло ощущение, что к этому месту удалось свыкнуться. У выхода из общежития окликнул мужчина за стойкой с окошком. Подход, и ожидание. Он тем временем неторопливо протирал очки.

– Молодой человек, мне поручили передать вам вот это, – сказал он и, приоткрыв решётку, поставил на край маленькую прямоугольную книжку и пять круглых жетонов.

– Что это? – я взял в руки «книжку» и монеты. Деньгами они не казались: ни эмблем, только крупные жирные буквы «АТ».

– Книжка – это пропуск: свободное перемещение в библиотеку, в город и обратно, в общежитие, – пояснил дежурный. – А эти круглые штуки, что вы катаете между пальцами, – баллы Академии. Их можно обменять на имперские деньги у меня или на пропускном пункте у городских ворот. Ну и расплачиваться ими за завтрак, обед, ужин тоже можно.

Повернув к свету и поднеся монеты ближе к лицу, я разглядывал академическую гравировку вдруг их можно подделать. На ощупь это был металл, покрытый какой-то плёнкой, легко царапаемой ногтем; сама гравировка в множество слоёв, наложенных друг на друга. Искусная работа. Я думал, что они не будут так напрягаться: «зачем, всё равно мало кто их получит». Очередей на обмен у общежития я ни разу не видел и среди кадетов о таком не слышал.

– И какой курс к имперским? – спросил я, наклоняясь к окошку.

– Вы предсказуемы, молодой человек, – пробубнил он тихо, так, что слышал только я. Хотя кроме меня в холле никого и не было. – Один к двадцати пяти.

М-да, маловато. Вслух я ничего не сказал, но, заметив моё разочарование, он добавил:

– Одна академическая к двадцати пяти серебряных имперцев, – сказал и подбросил жетон в руке.

Ситуация сразу стала солиднее. На деревенской торговой улице всё считали в медных или меняли внатюр: меняться со мной никто не хотел, а денег не было. Если тут цены как в деревне… Я на секунду почувствовал себя местным старостой. Планы пришлось поменять: перенёс тренировку на вечер и направился к выходу в город.

В академических садах кадетов почти не было; лишь несколько женщин ухаживали за цветами никто на меня не обратил внимания. Впервые так близко увидел стены академии: каменные, местами покрытые мхом и лианами; в некоторых швах поблёскивали крупицы светящихся нитей.

– Что такое, кадет, почему стоишь? – сбил меня с мыслей мужчина у ворот. – Хватит глазеть на стены и возвращайся на занятия, – не дождался ответа и уже хмурился.

Подойдя ближе, заметил, как он убрал руку к поясу. Сделал вид, что не заметил, и продолжил копошиться в кармане.

– Вот, – протянул пропускную книжку. Мужчина разжал пальцы на поясе, и волна облегчения прошла по мне целиком. Почёсывая подбородок, он подошёл к напарнику: они сверили записи, поглядывая то на меня, то в книжку, тихо что-то перетёрли между собой.

– Эдрик. Подтверждаю личность и наличие свободного пропуска, – сказал второй, возвращая книжку. – Записал твой первый выход. При возвращении отметим прибытие. Штрафов за опоздание не полагается. Проходи.

За воротами город дышал иначе: булыжник, прижатый солнечными пятнами; визгливый смех ребятишек; где-то в переулках звенит кузница. Тут же, у пропускного пункта, у подножия длинных ступеней, сидела бабушка за деревянным прилавком и продавала круглые лепёшки – на вид почти хлеб.

– Что это? – спросил я, оглядывая прилавок.

– Печенье, молодой человек, – ответила старушка. – Вот это – с сушёным виноградом, это – с посыпкой из сладкой свёклы, эти – со сладким бататом. Для кадетов Академии скидка: всего один серебряный!

Один серебряный за печенье размером с мою ладонь показался дороговато, но мимо проходящие дети только и делали, что канючили у родителей.

– Давайте одно с… сушёным виноградом, – выбрал я и вытащил монету.

Неподалёку как раз освободилась скамья – две женщины поднялись, поправляя корзины с зеленью. Я сел, откинулся на спинку и стал отламывать по кусочку. Сладко и песочно; каждый укус сушил рот, будто наглотался пыли. Неплохо, но ожидал большего.

Дальше поднялся по пологой улице. Здесь уже не торговали с рук: над дверями тянулись вывески: выжженная наковальня, курица на тарелке, ножницы, перо, молот, бутыль, свеча. Из одной лавки тянуло дублёной кожей, из другой – чернилами и пылью, откуда-то – свежим хлебом. В тенистых проулках пахло мокрым деревом и прохладой камня; мимо неспешно проехала телега, колёса глухо простучали по булыжнику. На перекрёстке глашатай бубнил новости, стражник опирался на алебарду и лениво следил за очередью у водоразборной колонки. Ходить по этим улицам было одно удовольствие – город жил ровным, уверенным шумом, никто не косился на меня и не слышались эти бредни "Бедрик то, Бедрик сё".

На обратном пути я зашёл в лавку с вывеской курицы: на выцветшей доске птица тянулась к пучку трав, клюв приоткрыт, слово сама согласна быть ужином. Внутри было тесно и шумно. Столы, как в нашей столовой, по четверо за каждым; пол усыпан крупной солью и тёмными крошками пригоревшей кожи. От кухни тянуло жаром: на длинной решётке шипели окорочка, ножи мерно стучали по разделочной колоде. Пахло дымом, чесноком и чем-то тёплым, сладковатым – то ли мёдом, то ли ещё чем.

– Что посоветуете? – спросил, когда оказался у стойки.

– Фирменная курица с картофелем и луком. Девяносто медных, – ответил хозяин – крепкий, краснощёкий, с полотенцем на плече. Он протирал тарелку так, словно полировал щит перед парадом.

Девяносто – дешевле моего печенья. Я положил серебряную. Хозяин нырнул под стойку, отсчитал десяток медных, подмигнул:

– Садитесь, принесём.

Место нашлось у окна – трое парней как раз встали, оставив тёплые отпечатки на столе и пару куриных косточек в миске. С улицы врывались голоса, смех детей, и где-то дальше – далёкое «дзинь» кузницы. От такого шума уже голова трещала и я ловил взглядом прохожих: у многих – бледная кожа, тонкие запястья; городская сила часто живёт не в мышцах, а в кошельках и фамилиях.

Парнишка с деревянным подносом – худой, локоть в свежем ожоге, он поставил передо мной глиняную тарелку. Запах ударил сразу: корочка треснула от ножа, сок потёк по картофелю и луку с перцем.

Я ел медленно, как положено голодному, который наконец сел. Внутри стало тепло и спокойно. Из приправ ничего не угадывалось, всё замешалось единым вкусом.

Люди вокруг жевали молча и деловито. Кто-то спорил вполголоса о цене на лен, женщина в платке отодвинула тарелку ребёнка и подменила кусок без кожи – «остро тебе ещё рано». Хозяин, не глядя, ловил пустые миски: лёгкий стук – и парнишка уже унёс.

Я вытер пальцы о поданную тряпку, оставил косточки аккуратной кучкой. Поднялся. Парень молча подхватил тарелку, и я протиснулся через двух парней на выходе.

Снаружи воздух показался свежим и легким: солнечные лучи тянулись сквозь навесы, аккуратно согревая. Я на ходу пересчитал медные, убрал в карман и двинулся вниз по улице, к воротам академии. Когда люди не шарахаются от тебя, они и не настолько и противные. Городские улицы самые чистые, да и тишиной не отличаются, но прогулки в этом шуме освежают.

– Быстро ты. – сказал стражник у ворот попутно записывая время прибытия. – Думал ночью вернешься.

Кадеты уже закончили занятия и выходили маленькими волнами. Одни торопились через сады к общежитию, другие – к воротам, срезая по лужайкам. Кто-то стоял кружками и оживлённо спорил; на миг показалось, что на мне повис десяток взглядов.

Я сидел в беседке среди цветников. Лавка тихо поскрипывала, ветер шевелил нежные синие соцветия, пчёлы лениво вылетали из бутонов. Я провёл пальцем по кромке сиденья, щурясь на солнце.

Из толпы отделилась невысокая девушка, мне по плечо. Я решил, что ей нужно место, и сдвинулся к краю, уткнувшись взглядом в цветы.

– Эдрик? – она остановилась, заслонив мне вид, чуть наклонилась всматриваясь.

– Не знаю таких, – отозвался я, не поднимая глаз.

Она дёрнула уголком губ, развернулась и вернулась к своей компании: четыре девушки, двое парней. Те заговорили наперебой, показывая в мою сторону; одна из девчонок усмехнулась, парень пожал плечами. Невысокая снова пошла ко мне – уже быстрее и сжимая кулаки.

– Ты мне соврал! – выпалила она, упёршись ладонью в столб беседки.

– Что вам нужно? – я откинулся на спинку и скрестил руки. Лавка коротко скрипнула.

– Нам просто интересно, – она глянула через плечо на своих, те замерли, – говорят, тебя отстранили от занятий, и к экзаменам ты готовишься сам! – В голосе прозвенел почти восторг.

– И что? – я перевёл взгляд на пчелу, ползущую по лепестку. – План занятиям не мешает.

– Это потому, что ты оказался сильнее потомков героев? – она шагнула ближе, носком сапога черкнув по гравию.

– «Потомков»? Может, «потомка», – я хмыкнул. – Да, я выиграл дуэль у Эрила Краста. Больше дуэлей не было.

– Говорят, ты ещё и потомка Розфита «победил», Селли Розфит, – девушка приподняла подбородок, а её глаза вспыхнули, – а в придачу закусился с потоком Священных!

Я медленно выпрямился, ладонью отогнал пчелу, прилетевшую на скамью.

– «Говорят» – это у вас новый учебник? – спросил спокойно. – Тогда передайте авторам: фактов не хватает.

Я вовсю отмахивался от разговора, но девчонка никак не унималась, всё время вставала перед глазами своей мятой юбкой. Минуту игнорировал и наконец она обижено надулась, и ушла. Что-то бурно пересказала своей компании, и они рассосались. До ужина далеко; сидеть в библиотеке смысла не было – прошлое ещё толком не познал.

До тренировочной площадки добрёл быстро; сегодня она была заполнена ещё плотнее, чем вчера. В моём углу уже сидели двое, дышали в такт и «слушали» ядро. Пришлось ужаться в другом конце, рядом с ещё одним парнем. Я скопировал дыхание, уложил голову, выровнял мысли – ноль. Ни «жжения», ни той ровной тяжести, что приходила, когда кровь… Кровь!

– Одолжи копьё на секунду! – я рывком поднялся и подошёл к парню, тренирующему стойку.

– Что? Зачем? – он уставился непонимающе.

– Буквально на секунду, – настоял я. Он поколебался и всё же протянул древко.

Я провёл ладонью по холодной кромке металлического наконечника – неудачно. Кожа вскрылась тонкой линией, выступила кровь. Никакого «отклика». Только резкая, жгучая боль, будто обожгло.

– Ты идиот? Что ты творишь?! – парень вырвал копьё, отступил на шаг.

– Уже всё, спасибо, – пробормотал я и вернулся на место, прижимая ладонь, чтобы не капало.

Стоило только закрыть глаза и выровнять дыхание, как сознание «перешагнуло». Вот оно – отсутствие чувств, лишь ощущение присутствия. На фоне проступил многогранник, уже не поглощающий чёрный, а скорее тёмно-серый. Меня толчком вышвырнуло обратно; я резко распахнул глаза и передо мной паренёк с бинтом тряс меня за плечо.

– Что? – раздражённо спросил я.

– Бинт принёс. У тебя рука в крови, – будто я сам не знал.

– Спасибо. Сам справлюсь, – я забрал полоску ткани, и он сразу ушёл.

Глянув на ладонь, заметил исходящие из неё алые нити, те самые, что мелькали, когда другие использовали магию. В книгах писали кучу способов воспроизведения: представления, формулы, проговаривание, чтобы «телу было проще». Но от этих багряных нитей не веяло ни водяным шаром, ни вспышкой Света, ни чем-то из моих базовых трёх атрибутов. Красные нити на фоне живой крови навязчиво складывались в одну мысль: мой податрибут – кровь. Три дня назад я бы не поверил, что так быстро его нащупаю. Улыбка сама липла к лицу.

– Давай отойдём от него… – послышались ровные, настороженные голоса вокруг.

Люди нехотя отступили, и открылся вид на дальний угол. Там снова тренировались вчерашние – Воздух и Вода. В памяти чётко пульснуло: как воздушный кинжал полоснул по голени. Я поднял руку на водного и просто представил вчерашний порез – линию, ритм пульса, направление потока.

Алые нити, обволакивающие ладонь, расплелись в волнистые линии и сорвались вперёд. Водяной дёрнулся, прервал плетение своей магии и схватился за ногу. Воздушник не сразу понял, что случилось и подскочил помогать. Они разорвали ткань, из-под которой красовался разрез шире и глубже вчерашнего, кровь хлынула, магие они не могли прекратить кровотечение.

– Медичку! – кто-то крикнул, лавка скрипнула и несколько человек рванули с места.

Водный застонал, голос сорвался на визг. Площадка на миг притихла, и тут же загудела вполголоса. Я уже осознал суть. Вдохом и выдохом пытался собраться с мыслями. Я представил, как кровяные нити стягиваются, как края «сшиваются» друг с другом. В груди тонко отозвалось, и нити, тянущиеся из раны, переплелись и стянулись узлом.

Кровь не исчезла полностью, но поток стал ровным, медленным, по капле в секунду. Воздушник наконец опомнился и дал сухую тягу сверху, не поднимая пыль; сам водный, бледнея, подтянул влажность по краям, охлаждая кожу.

Я попытался таким же способом остановить и себе кровотечение – сосредоточился, «сшил» нитями ладонь. Но усталость навалилась стеной: алые нити погасли, а в груди сильно кололо. Перевязав ладонь, я, в шуме площадки, протиснулся через толпу и вышел наружу. Нужно было остыть. Привести мысли в порядок, в тишине.

За стойкой дежурила женщина в возрасте. Я уже проходил мимо, но она окликнула:

– Молодой человек, – негромко прокашлялась.

Я подошёл и протянул пропуск. Она повертела книжицу в руках, раскрыла и что-то пометила на первой странице.

– Проходите, – хрипло сказала она.

Симпатичную Делис с ямочками я не заметил, и это чуть расстроило: у кого я теперь буду выспрашивать разбор? На полке нашёл вчерашнюю «Отклонённую магию», прихватил ещё одну про особенности реализации, и уселся за стол.

Чем дальше листал, тем меньше понимал: иероглифы, двусмысленные формулы, будто автор действительно писал вниз головой. Я откинулся на спинку протирая глаза.

– Опять этого автора читаешь? – шёпотом спросил знакомый голос.

Я открыл глаза. Делис уже успела сесть напротив без приглашения.

– Да. Но последняя часть, как каша. Ощущение, что её писали, свесившись вниз, – вздохнул я.

– Там правда тяжелее… – она запнулась и кивнула на мою повязку: – Что с рукой?

– Порезался. Ничего серьёзного, – отмахнулся я.

– Обрабатывал? – прищурилась. Увидев мой отрицательный кивок, вздохнула: – Так нельзя. Инфекцию подцепить раз плюнуть.

Она поднялась, подошла к запертой полке у шкафа, достала небольшой флакон и рулон чистого бинта, и быстро вернулась.

– Руку, – скомандовала, поправив очки запястьем.

Я молча протянул. Она придвинула стул почти вплотную, колени едва коснулись моего бедра. Делис ссторожно разматывала бинт: тёплые пальцы шуршали по коже, запахло лекарственными травами, чернилами и чем-то её, лёгким, чистым. Она попыталась открыть флакон, но крышка не поддалась. Я молча подал вторую руку; наши пальцы на мгновение встретились, её ноготь слегка скользнул по моей ладони. Щёлк и крышка тихо вылетела.

– Потерпи ещё, – предупредила она, заметив, как я поморщился.

Я рефлекторно дёрнул руку от следующей капли.

– Сиди, – недовольно пробормотала она и нависла корпусом и грудью, фиксируя запястье. Туго, уверенно перевязала, аж пальцами двигать стало тяжелее.

– Теперь точно ничего не подцепишь, – сказала, обернувшись ко мне. Приподнялась – и соскользнула, едва не падая на меня. Щёки вспыхнули; она рывком отпрянула обратно на свой стул и опустила глаза в пол.

Не успел поблагодарить, как она коротко кивнула, попрощалась и растворилась между рядами. Ну и ладно, голод уже напомнил о себе, а за окном неумолимо темнело.

У столовой теснилась очередь кадетов. Двери ещё закрыты, но все стояли в ожидании. Думал, до ужина есть время – ошибся. Минут через десять, створки распахнулись, и толпа потекла внутрь.

Меню то же, разделение такое же. Не выдумывая, взял привычное и на этот раз сразу нашёл место. Проходящие кадеты то и дело толкали в плечо и бубнили, чтобы я быстрее доедал и освобождал стол, хотя рядом оставались ещё три свободных места. Впрочем, мне это было кстати, задерживаться не собирался. Краем глаза заметил ту самую подругу Тренна; она посмотрела в мою сторону, но подходить не стала. Только сейчас я понял, что не видел Тренна с того дня. Вспомни лучик – вот и солнышко, вспомнил – и вот он, «избранник» богов: вновь пытался вытолкать какого-то щуплого парня с места, вымогая у него еду. Неужели у священной семьи еды мало, или у них обет голодания? Меня он, похоже, не узнал – и слава его богам. Я уткнулся в тарелку, быстро доел и ушёл, пока проблемы не нашли меня сами.