Тишина. Не больничная, не школьная. Абсолютная, мягкая, как пух.

— Дэвид…

Ее голос. Он был таким же, как тогда, за партой. Спокойным, мелодичным, чуть насмешливым. Он проникал прямо в душу, смывая всю грязь и боль.

— Просыпайся… Милый мой…

Я заставил себя открыть веки. И увидел ее. Элизабет. Она сидела на краю кровати, склонившись надо мной. Ее белые, как снег, глаза смотрели с такой нежностью, что в груди что-то оборвалось. На ней было то самое голубое платьице, в котором я видел ее в последний раз целой и невредимой.

— Доброе утро, — она улыбнулась, и в уголках ее губ играли смешинки. — Мой милый, проспал.

С моих глаз, сами собой, покатились слезы. Горячие, очищающие.

— Доброе… утро… — прошептал я, боясь, что голосом могу спугнуть этот мираж.

Я огляделся. Мы были в белоснежной комнате. Все было белым: стены, потолок, пол, простыни на широкой кровати. Даже свет, падавший непонятно откуда, был мягким и белым. Ни теней, ни углов. Только бесконечная, чистая белизна.

— Как спалось? — она спросила, и я протянул к ней руку, еще не веря.

Она взяла мою ладонь в свои маленькие, холодные ручки и прижала ее к своей щеке. Ее кожа была прохладной, как фарфор.

— Да ты не поверишь, — я вытер тыльной стороной свободной руки слезы, но они не прекращались. — Это был кошмар… Там… там ты была при смерти! Все было так реально…

— Дэвид… — ее голос стал серьезнее.

— А? — я всхлипнул.

— Это был не сон, — она сказала тихо, но очень четко. Она обняла меня, положив голову мне на грудь. — То, что ты видел… это правда. Я… я не смогу вернуться. Наверное, ты и сам способен понять почему…

В ее словах не было ни боли, ни жалоб. Только печальная, окончательная констатация факта.

— Элизабет… нет… — я замер, чувствуя, как реальность этого места, этой белой комнаты, начинает трещать по швам.

— Я люблю тебя, Дэвид, — прошептала она, и ее голос начал отдаляться, растворяясь в белизне. — Люблю… Помни это…

— Нет! Держись! Не уходи! — я попытался сжать ее в объятиях, но ее тело стало прозрачным, невесомым.

И тут внезапно белизна сменилась резким светом люминесцентных ламп, а тишину разорвал грубый, знакомый хохот.