Слова Джона обрушились на меня не как удар, а как ледяной водопад, смывающий всё на своем пути.

— Что ты сказал? — мой собственный голос прозвучал чужим, глухим.

— Я сказал то, что слышал! — Джон кричал, но в его крике была не злость, а отчаяние. — Сначала мне позвонили из больницы! Сказали, что она вышла из комы! Что она пришла в себя! Я хотел тебе сказать, но… но ты был занят своим крестовым походом! А потом… через час… перезвонили. Сказали, что она пропала из палаты! Ее нигде не могли найти!

Каждое слово било по мне, как молот. Проснулась. Пропала.

— Не может быть… — прошептал я, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. Значит, она была жива. Хоть на мгновение.

— А потом ее нашли, — голос Джона сломался. — Возле главных ворот больницы. На асфальте. Мертвую. Врачи говорят… что она, едва придя в себя, сорвала все капельницы, дошла до выхода… и там упала. Сердце не выдержало. Или мозг. Они не знают.

Он посмотрел на меня, и в его глазах стояла не просто боль, а обвинение. Жесткое, несправедливое и от этого еще более невыносимое.

— Она ждала тебя, Дэвид, — он прошептал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — В тот миг, когда открыла глаза… наверное, ждала. А вместо того, чтобы быть рядом, ты… ты устроил бойцовский клуб в параллельном классе! Ты мстил за труп, который еще дышал!

Это было слишком. Последняя капля. Та самая, что переполняет чашу и растворяет в себе все остальное — ярость, боль, осознание.

Ноги подкосились. Я рухнул на колени прямо на холодный линолеум класса. Слезы хлынули сами, беззвучным потоком, смывая пыль и кровь с лица. А внутри… внутри горело. Сердце сжималось такой острой, физической болью, будто его проткнули раскаленным лезвием. Я схватился за грудь, скрючившись, и закричал. Не слово, а просто вопль, полный немыслимых мук.

— ДА ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ?! — вырвалось сквозь рыдания. — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КАКОГО ЭТО — ОКАЗАТЬСЯ НА МОЕМ МЕСТЕ! ВИДЕТЬ ЕЕ ТАКУЮ! ЧУВСТВОВАТЬ, ЧТО ТЫ НИЧЕГО НЕ МОГ! А ПОТОМ УЗНАТЬ, ЧТО МОГ! ЧТО ПРОСПАЛ ЕЕ ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ!

Джон смотрел на меня. Слезы тоже текли по его щекам, но он сжимал губы, сдерживая их. Он просто покачал головой, с отвращением и бесконечной усталостью плюнул на пол рядом со мной, развернулся и вышел из класса. Хлопнув дверью.

А я остался. На коленях. В пустом классе. И плакал. Плакал до тех пор, пока не кончились слезы, а на их место пришла тупая, всепоглощающая пустота и та самая, знакомая гарь в сердце. Гарь вины. Самая едкая в мире.

[Неделю спустя]

— Доброе утро, дорогие телезрители! Перейдем сразу к новостям…

Голос диктора бубнил из телевизора, белый шум на фоне конца света. Это был очередной день из моей новой жизни. Жизни, состоящей из четырех стен, полумрака (я завесил окно) и непрекращающегося кино в голове, где один и тот же кадр повторялся снова и снова: она открывает глаза в белой больничной палате. Ищет кого-то. Никого нет. Идет к выходу. Падает. И черный экран.

Я уже седьмые сутки не выходил из дома. Голова была тяжелой, налитой свинцом и колкими осколками мыслей. Стоило вспомнить тот инцидент, тот день, ее лицо в снегу, ее последние шаги в больнице — и сердце сжималось новой, свежей волной боли, заставляя меня скулить и сжиматься в клубок под одеялом.

— Элизабет… — прошептал я в полумрак, и слезы, которые, казалось, уже закончились, снова навернулись на глаза. — Я скучаю… Вернись, пожалуйста… Просто вернись…

— Дэвид? — сквозь дерево двери пробился голос матери. Безразличный, озабоченный только тем, чтобы я не умер и не вонял. — К тебе пришли.

Я даже не пошевелился.

— Кто?

— Сам узнаешь.

Дверь скрипнула и открылась.

— Ну, привет, — сказал гость, переступив порог. Голос был женским, знакомым до боли. — Дэвид… Похоже, тебя тут хоронили, а ты не умер.