Стэфанни. Или просто Стэфа. Мы росли в одном дворе. Буквально в одних песочницах сидели, потом вместе пошли в первый класс. Она была частью пейзажа моей жизни, как это старое дерево под окном. Подруга. Вроде бы.

— О, привет, — буркнул я, не оборачиваясь, и натянул плед на голову, создавая себе кокон.

— Ну, вы сами разберетесь, — бросила мать и закрыла дверь, будто спуская с цепи сторожевого пса.

Я услышал, как Стэфа пододвигает стул и садится. Чувствовал ее взгляд на своей спине.

— Дэвид, — начала она, и в ее голосе была фальшивая, сиропная забота. — Что с тобой? Весь город говорит. Все в шоке. Бедняжка Элизабет…

— Неважно, — отрезал я.

— Я все понимаю, — она вздохнула. — Элизабет умерла. Это ужасно. Но не стоит так убиваться, Дэв. Жизнь продолжается.

Что-то щелкнуло во мне. Не ярость. Холодное, острое раздражение.

— Дай я задам тебе вопрос, — я повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Ее лицо было симпатичным, всегда ухоженным, с хитрой искоркой в глазах. — Что бы ты делала, если бы твой любимый человек умер? Если бы ты знала, что он звал тебя в последнюю минуту, а ты была занята чем-то другим?

Лицо Стэфы изменилось мгновенно. Мягкость сползла, как маска. В глазах вспыхнул неприятный, колкий огонек. Из доброй подруги она превратилась в ту самую «ведьму из Блэр», как я ее в шутку называл в детстве, когда она злилась.

— Дэвид, — ее голос стал резче, — у меня никогда не было «любимого человека», и ты это прекрасно знаешь. Не у всех такая сказочная любовь, как у тебя с этой… Элизабет.

— А если бы все-таки появился? — я настаивал, приподнимаясь на локте. Боль и усталость сделали меня жестким. — И его бы убили на твоих глазах? Что бы ты делала? Улыбалась и говорила «жизнь продолжается»?

Стэфа замолчала. В комнате воцарилась стальная, давящая тишина. Было слышно только тиканье старых часов на стене и мое собственное хриплое дыхание. Ее лицо было каменным.

— Стэфа, — сказал я, уже тише, — ты же понимаешь, как мне сейчас тяжело. Просто… оставь меня.

— Дэвид, — она выдохнула, и в ее голосе вдруг прозвучала своя, незнакомая мне горечь. — Мне тоже нелегко. Ты думаешь, только у тебя проблемы?

Это было уже слишком. Обесценивание. Самое страшное, что можно сделать с чужой болью.

— Ты в курсе, что ты сейчас делаешь? — спросил я, и голос снова начал дрожать. Слезы подступали. — Ты обесцениваешь мое душевное состояние. Мою потерю.

— Дэвид…

— А что я не так сказал? — я не сдержался, и слезы потекли по щекам. — У тебя еще все впереди! Любой парень, любая любовь! А я… я Элизабет уже никогда не верну! Ее больше нет! Понимаешь? НЕТ!

Она смотрела на меня. И вдруг на ее губах, в самом уголке, дрогнула не улыбка, а что-то похожее на гримасу удовлетворения. Она прошептала так тихо, что я едва расслышал, но каждое слово врезалось, как нож:

— Хе… Может, оно и к лучшему. Она… заслужила свою смерть.

[87%]

Цифра вспыхнула в сознании не от ярости, а от леденящего, чистого шока. Потом от шока пришло понимание. А от понимания — волна такого бешенства, что мир покраснел.

— ПОШЛА ВОН!!! — я закричал, не своим голосом, и швырнул в нее тяжелую диванную подушку со всей силы.

Она даже не испугалась. Резко встала, отбросив подушку. Ее лицо было искажено теперь уже откровенной злобой.

— Да пошел ты! Сиди тут и сгнивай в своей тоске, неудачник! — она рявкнула, дерзко распахнула дверь, вышла и хлопнула так, что задрожали стены.

И я остался. Опять один. В тишине, которая теперь гудела от ее слов.

«Заслужила».

Я поднял подушку с пола, лег на кровь и нажал на пульте кнопку, поднимая громкость телевизора до максимума. Грохот рекламы и голосов должен был заглушить вой внутри. Но не заглушал. Я снова заплакал. Тихо, бессильно. И гарь в сердце, смешавшись с ядом ее слов, стала совсем невыносимой.

— ДА ИДИ ТЫ НАХУЙ, СТЭФА! — проревел я в пустоту комнаты, но это уже ничего не меняло.