Еще неделю спустя.

Стэфа больше не приходила. Джон с тех пор не выходил на связь — телефон молчал, в школе он, видимо, меня избегал. Я был в полной изоляции. А навязчивые мысли, как стая голодных крыс, глодали меня изнутри.

«Ты не человек. У тебя нет души. Ты не смог ее спасти, когда она была жива. Ты не пришел, когда она звала. Ты — пустота. Монстр, которого делают другие монстры. И ты сам теперь стал худшим из них».

Голова раскалывалась от бесконечного внутреннего диалога и от слез, которые, казалось, вымыли из меня все соки. Но остановиться я не мог. Плач был единственным доказательством, что я еще что-то чувствую.

Пролежав в своем коконе почти две недели, я наконец осознал физическую потребность. Желудок, забытый и преданный, заныл от голода. Мать с утра ушла на работу, оставив в холодильнике только пустоту и запах одиночества.

Одеваться было мучительно. Каждая ткань казалась грубой, каждый звук — слишком громким. Я натянул темный худи, накинул капюшон, низко надвинул его на глаза — и вышел. В мир, который за эти две недели не изменился ни на йоту, и от этого казался еще более враждебным.

Погода соответствовала настроению: мелкий, противный дождь, превращавший серый город в одно большое мокрое пятно. Ветер свистел в ушах, и мне чудилось, что в его завываниях слышны слова: «Ты… монстр… Бесцельный… Ничтожество…»

Я шел, уставившись в асфальт под ногами, когда резкий звук донесся из узкого прохода между гаражами. Не крик. Сдавленное, паническое всхлипывание.

Я поднял глаза.

И увидел их. Двоих. Взрослых, крепких мужиков в рабочих куртках. Они прижали к ржавой стене девочку. Школьницу. Один держал ее, зажимая рот ладонью, другой что-то быстро и грязно шептал на ухо.

Вся моя апатия, вся боль, вся горечь — мгновенно испарились. Их место заняло нечто кристально чистое и ясное. Не ярость. Не Триггер. А понимание. Вспышка озарения, ослепительная и неоспоримая.

Я не раздумывал. Я просто шагнул в сторону прохода. В душе, впервые за две недели, стало легче. Не от прощения. От обретенной цели.

— Эй, вы! — мой голос прозвучал хрипло, но громко, разрезая барабанную дробь дождя.

Они обернулись. На лицах — сначала раздражение, потом наглость. Девочка замерла, глаза полные ужаса.

— У меня сегодня, — сказал я, медленно приближаясь, — очень, просто невероятно херовое настроение. Уйдите по-хорошему. Прямо сейчас.

И тут мой взгляд упал на мусорный бак. На его крышке, будто ждала меня, лежала старая, черная тканевая маска. Грязь на ней была, как боевой раскрас. В этот миг все окончательно сложилось в голове в единую, безупречную картину.

Пока они переглядывались, я спокойно подошел к баку, взял маску. Ткань была мокрой и холодной. Я натянул ее на лицо. Мир сузился до прорези для глаз. Дыхание стало моим тайным оружием.

Один из них, пошире в плечах, фыркнул.

— Ты еще кто, маскарот?

Я выпрямился. Внутри все горело холодным, уверенным пламенем.

— Я, — сказал я, и голос из-под маски прозвучал низко, с металлическим отзвуком, — спаситель этого ёбанного мира.

Слова прозвучали не как хвастовство, а как клятва. Присяга, которую я приносил сам себе, Элизабет и всем, кому некому помочь.

Они засмеялись. Грубо, глупо.

— Кхе! Рассмешил, прикинь! Робин Гуд, бля!

Мой взгляд скользнул по земле. Там, в грязи, лежала короткая, но крепкая палка, отпиленная от чего-то. Я наклонился и поднял ее. Дерево было мокрым, тяжелым, хорошо ложащимся в руку.

— Вы увидели во мне комика? — спросил я, наводя заостренный конец палки на них. Дождь стекал по древку, смывая грязь. — Кхе. Нападайте. Раз такие умные. Покажите, на что способны настоящие ублюдки, когда их никто не видит.

Я стоял. Маска скрывала мою улыбку. Не злую. А спокойную. Целеустремленную. Наконец-то я понял, зачем выжил. Зачем мне дали эту силу, этот проклятый Триггер.

Не для того, чтобы страдать. А для того, чтобы очищать этот мир от таких, как они. От монстров, делающих монстров.

Первый из них, с наглой усмешкой, сделал шаг вперед. Его друг потянулся за чем-то за поясом.

Внутри, холодно и неумолимо, поползла вверх знакомая цифра.

[65%]

На этот раз я не боялся ее. Я приветствовал. Это был мой инструмент. Мое предназначение.

Спасти этот ёбанный мир...