Первый из них бросился на меня с тупой, прямолинейной злобой. Его кулак летел в мою голову. Но моя рука с палкой была уже в движении — короткий, резкий блок вверх. Дерево встретилось с его костяшками с глухим, болезненным стуком.

— Ай, сука! — он отдернул руку, тряся ею.

Время замедлилось. Я видел, как кровь начинает сочиться из его разбитых суставов. Я сжал свой левый кулак крепче, чувствуя, как боль в ребрах отступает перед приливом адреналина. И зарядил. Прямой удар, точный, как стрела, между его налитых кровью глаз. В нос.

Хруст был отвратительным и бесконечно удовлетворяющим. Он отскочил, взвыв, хватаясь за лицо, из которого хлестнула алая струя.

— Займись им, бля! — прохрипел он своему товарищу, отползая к стене.

Я же в этот момент понял одно, стоя над ним и глядя на кровь на своих костяшках. Я понял это по странному, металлическому привкусу во рту и по тому, как взгляд сам тянулся к алым брызгам на мокром асфальте.

У меня… огромная жажда крови. Не метафорическая. Физическая. Ее запах, резкий и медный, ударил в нос, и вместо отвращения в груди вспыхнул темный, первобытный восторг. Осознание пришло мгновенно и ясно:

Я сошел с ума. Окончательно.

И в голове, как молитва или проклятие, пронеслось: Элизабет… что ты со мной сделала?! Твое прощание… оно сломало не только мое сердце. Оно сломало меня.

— Да легко, босс, — сказал второй, здоровяк. Он подошел неспеша, оценивающе. Видел, как я справился с его напарником, и не торопился.

— Эй, малец, — он тяжело положил левую ладонь мне на плечо, будто собираясь по-дружески похлопать. Его правая рука была сжата в кулак, уже занесена для удара. — Ты же понимаешь, что тебе конец? Играешь в героя без понятия о правилах.

Я не ответил. Я действовал. Палка в моей руке описала короткую дугу и со всей силы хлестнула по его локтю — по той самой руке, что лежала у меня на плече.

Он ахнул от неожиданности и боли, и его хватка ослабла. У меня была секунда. Одна. Я сжал кулак и послал удар в его нос, повторяя успешный маневр.

Но он был быстрее. Он не блокировал — он поймал мой кулак своей огромной, как лопата, ладонью. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, сжимая с такой силой, что кости затрещали. На его лице расплылась презрительная усмешка.

— Слабо, герой.

И его нога, тяжелая, в грубом берце, врезалась мне в живот — точно в то же самое место, куда бил Дорг.

Воздух с силой вырвался из легких. Боль, острая и знакомая, пронзила все тело. Я согнулся, едва удерживаясь на ногах. В голове пронеслась мысль: Триггер. Сейчас. Он нужен. Но я тут же подавил ее. Нет. Он не для таких уличных стычек. Он — последний аргумент. Ядерный вариант. Использовать его здесь — все равно что стрелять из пушки по воробьям и признать, что я не могу справиться сам.

— Эй, малец, — здоровяк снова взял меня за шиворот худи одной рукой и приподнял, так что мои носки оторвались от земли. Его лицо было в сантиметрах от моего. — Иди отсюда. А лучше забудь, что ты тут вообще видел. Геройство — не твое.

Удушье и унижение подлили масла в тлеющий внутри огонь. Я не стал вырываться. Я схватился за его огромное запястье обеими руками — не чтобы оторвать, а чтобы заломать. Резкий, болезненный для суставов захват, которому меня когда-то научил один пьяный дядька во дворе.

Он вскрикнул от неожиданной, острой боли и разжал пальцы. Я шлепнулся на землю, но тут же, как пружина, вскочил на колени, схватил валявшуюся рядом палку.

И начал бить. Не думая о технике. О локациях. Я наносил удары по всему, что видел: по голеням, по рукам, пытавшимся защититься, по корпусу. Дерево гудело, отдаваясь в моих ладонях. Каждый удар был воплощением всей моей боли, злости, бессилия последних недель.

За Элизабет. За ее последние, одинокие шаги. За слова Стэфы. За молчание Джона. За эту ёбанную, несправедливую жизнь!*

И тут палка, не выдержав дикого напора, с треском переломилась пополам.

Но здоровяк был крепок. Он не упал. Сквозь боль и ярость в его глазах вспыхнула решимость добить меня. Он снова пошел в атаку, теперь уже без тени снисхождения.

И в этот момент, когда он наклонился, чтобы схватить меня, его пиджак отъехал в сторону. Я увидел это. Кобуру на поясе. И черную рукоять пистолета внутри.

Мысль возникла мгновенно, кристально ясная и безумная.

Я отполз на пару шагов, поднялся. Боль во всем теле кричала, но я ее игнорировал.

— Нападай, дрянь ты полосатая, — я хрипло прошипел и показал ему знакомый всем жест — палец у горла.

Его ярость, и без того кипящая, вышла из-под контроля. Он рванулся ко мне, схватил за грудки и с силой швырнул меня на землю. Воздух снова вышибло. А потом начались пинки. Тяжелые, методичные, в корпус, в бедра, куда попало. Боль накатывала волнами, но я не сводил глаз с его пояса. Я видел, как при каждом его движении пистолет покачивается в кобуре. Еще чуть-чуть… еще один неловкий рывок…

Он продолжал бить, рыча что-то невнятное.

И тут — бинго. При особенно размашистом пинке, пряжка его ремня не выдержала, или кобура отстегнулась. Пистолет выскользнул и с глухим стуком упал в лужу в полуметре от меня.

Я не думал. Я рванулся. Рука, вся в грязи и крови, нащупала холодный, мокрый металл. Я перекатился на спину, поднял оружие и, не целясь, навел ствол в сторону здоровяка, который замер в недоумении, увидев пистолет в моих руках.

— Ну что, — прохрипел я, лежа в грязи и чувствуя леденящий холод стали в пальцах. Большой палец нащупал предохранитель, сдвинул его. Механизм щелкнул тихо, но это был самый громкий звук в мире. — Вот и пришел ваш конец.