Он замер, тяжело дыша. Но страх в его глазах быстро сменился наглой уверенностью.

— Ты не сможешь выстрелить, — сказал он, медленно поднимая руки в знак мнимой капитуляции. В его голосе была усмешка. — Духа не хватит, пацан. Пистолет — не палка. Это не твоя игрушка.

Я держал его. Вес был непривычным, серьезным. Это была не просто физическая тяжесть. Это была тяжесть решения. Окончательного. Пистолет стирал грань между защитой и убийством, между героем и преступником. Он был инструментом, который мог одним движением пальца навсегда исключить угрозу из мира. Или навсегда исключить меня из мира людей.

— Струсил, да? — он сделал шаг вперед, все еще с этой мерзкой ухмылкой. — Отдай, пока не наделал глупостей.

Давление было чудовищным. На меня давил его взгляд, давила боль во всем теле, давила память о ее последних минутах, о моем бессилии. Давил весь этот ёбанный мир, который порождает таких, как он, и ломает таких, как я.

Под этим чудовищным, всесокрушающим негативом… я нажал на курок.

Грохот был не таким, как в кино. Он был оглушительно-резким, коротким, как разрыв самого воздуха. Отдача вдернула мою руку вверх и назад, больно ударив по запястью. В ушах зазвенело, звук приглушился, будто я нырнул под воду. Ультразвук пустоты.

Здоровяк застыл. Ухмылка сползла с его лица, сменяясь чистым, неприкрытым шоком. Пуля просвистела в сантиметрах от его головы и с визгом рикошетила от кирпичной стены гаража. Он был жив. Но он был напуган до усрачки. В его глазах я увидел то, что хотел: осознание, что этот «пацан» действительно может нажать.

Я, превозмогая боль и звон в ушах, поднялся на одно колено. Схватил его за пояс и рванул на себя со всей остатней силой. Он не ожидал, потерял равновесие и тяжело рухнул рядом со мной в лужу.

Я встал во весь рост, шатаясь. Снова навел на него дуло. Рука дрожала от напряжения и адреналина. Сейчас. Сейчас можно было поставить точку.

— ХВАТИТ!!!

Крик был пронзительным, женским, полным слез и ужаса. Я медленно повернул голову.

Школьница. Та самая. Она стояла, прижимая к груди порванный ранец. Лицо было мокрым от дождя и слез. Она смотрела на меня не с благодарностью. С ужасом. Как на монстра, который вот-вот совершит непоправимое.

— Держите! — она вдруг выпалила, судорожно открывая кошелек и вытряхивая оттуда пачку купюр. Она протянула деньги в сторону «босса», того первого, который сидел, прислонившись к стене и зажимая нос. — Вот! Берите! Только уйдите! Пожалуйста!

Тот, ошеломленно мигая, взял деньги. Потом посмотрел на меня, на пистолет в моей руке, и прошипел своему напарнику:

— Встаем. Пошли.

Он поднялся, пошатываясь. Потом глянул на девчонку.

— Вот так бы сразу… А еще… Сдерживай своего парня, а то он и реально убить может. По нему видно. Слишком… пустой взгляд.

— А… он не мой парень! Я его даже не знаю! — выкрикнула она в ответ, но они уже уходили, пошатываясь, растворяясь в серой пелене дождя. Здоровяк, поднявшись, молча выхватил пистолет из моей ослабевшей руки (я даже не сопротивлялся) и, не глядя, побрел вслед за своим шефом.

Мы остались вдвоем. Дождь хлестал по нам, смывая кровь с асфальта и с моих рук. Мы стояли друг напротив друга, как два памятника абсурду этой ситуации.

— Спасибо, — наконец прошептала она. Голос был тихим, надтреснутым. — Но… это было лишнее. Стрелять… это уже слишком.

Я молча снял мокрую, грязную маску. Холодный дождь ударил по лицу, смывая пот и грязь. Она вздрогнула, увидев мое лицо.

— Не за что, — пробормотал я. — Как я вижу по твоей форме, ты из моей школы. Хонки.

Ее глаза расширились.

— Ты… — в них вспыхнуло что-то вроде интереса сквозь шок. — Тоже в Хонки учишься?!

— Да.

— А тогда… можно вопрос? — она сделала шаг ближе, теперь уже разглядывая меня. — Ты случайно не знаешь Дэвида из 8Б?

Вопрос ударил, как пинок под дых. Я смотрю на нее, на ее мокрые от дождя волосы, на искренний интерес в глазах.

— Смотря, что тебе от него надо? — спросил я, и на моих губах сама собой появилась горькая, кривая улыбка.

— Хотела увидеть своего нового одноклассника, — она немного смутилась, опустив глаза. — Говорят… он очень интересный. И красивый.

Ирония ситуации была настолько чудовищной, что хотелось рыдать или смеяться. Я выбрал третье.

— Вранье, — сказал я резко, и моя улыбка исчезла. — Он урод. Монстр во плоти. Не стоит на него тратить ни секунды своего времени.

Она нахмурилась.

— Что он тебе сделал? Почему ты его так описываешь?

— Просто его существование, — голос мой сорвался, и по щекам, смешиваясь с дождем, потекли горячие слезы, — это ошибка. Огромная, чудовищная ошибка природы, которой не место в этом мире.

Она замерла, глядя на мои слезы. Потом ее лицо озарилось пониманием, и в нем появилась досада.

— Ты что… издеваешься? — спросила она, и ее кулачки сжались. — Дэвид, я не знала, что ты себя таким считаешь!

Она поняла.

— Все-таки, ты знаешь меня, — я вытер лицо мокрым рукавом, слезы не прекращались. — Меня все бросили. Вот и считаю себя последней сукой на этой грешной земле. Или первым. Неважно.

— Кто тебя бросил?! — она вдруг крикнула, и в ее голосе прозвучала неожиданная сила. — Джон?! Стэфа?! Элизабет?!

Имена, как три удара ножом. Особенно последнее. Оно всегда было самым острым.

[76%]

Цифра рванулась вверх, отзываясь на боль. Я не дал ей подняться дальше. Сжал ее внутри, как в тисках.

— НЕ ПРОИЗНОСИ ЭТИ ИМЕНА ПРИ МНЕ!!! — мой крик перекрыл шум дождя. — Да, я понимаю! Это я — провокатор в ссоре с Джоном! Это я послал Стэфу ко всем чертям! И я знаю, что я виновен в смерти Элизабет! Если бы я не пошел тогда мстить, если бы я был в больнице, а не в том еб*ном классе, она бы не ждала меня на холоде! Она бы была жива!

Я кричал, выплескивая наружу то, что глодало меня изнутри все эти недели. Голос срывался на хрип.

— Дэвид! Успокойся! — она не отступила. Напротив, сделала шаг вперед и… шлеп!

Ее ладонь звонко хлопнула меня по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы прервать истерику.

Я замер, обронив маску в лужу. Положил руку на горящую щеку, глядя на нее в полном изумлении.

— Короче, — сказала она твердо, глядя мне прямо в глаза, не обращая внимания на дождь и на всю эту грязь вокруг. — Меня зовут Лилия. Я твоя новая одноклассница. И, — она сделала паузу, — я буду твоим спасителем.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую, промокшую насквозь девчонку, которая только что отдала все свои деньги бандитам, получила пощечину от жизни, а теперь с вызовом заявляет о чем-то столь грандиозном. Мне хотелось рассмеяться. Горько, цинично.

— От кого ты собралась меня спасать, Лилия? — я фыркнул, и в моем голосе слышалась вся моя усталость. — От бандитов? Я только что сам с ними разобрался. От дождя? Немного поздно.

Она не смутилась. Ее взгляд стал еще упорнее.

— Не от них. От тебя самого, Дэвид. От того монстра, которым ты себя считаешь. Или… которым ты пытаешься стать.

Она наклонилась, подняла мою грязную маску с лужи, отряхнула ее и сунула мне в руку.

— Героем быть — это не значит надевать маску и стрелять в людей. Это значит не сдаваться, даже когда весь мир говорит, что ты ошибка. А я, — она повернулась и взяла свой ранец, — не верю в ошибки. Только в тех, кто еще не нашел свой путь. И я помогу тебе его найти. Готов или нет.

И она пошла прочь по переулку, не оглядываясь, будто была абсолютно уверена, что я последую за ней. А я стоял под ледяным дождем, с окровавленными костяшками, разбитым лицом и теплым пятном на щеке от ее пощечины, и смотрел ей вслед.

Впервые за долгие недели в груди, рядом с гарью и пустотой, шевельнулось что-то другое. Небольшое, хрупкое, похожее на недоумение. И, возможно, на слабую, едва уловимую искру чего-то, что когда-то называлось надеждой.